Система пожирает мир - Дима Гуль

— И то и другое, — честно сказал Артём.

— Так и думал. — Максим убрал бинокль. — Идём.

Бензин сливали больше часа.

Тимур оказался единственным, кому было весело. Он нашёл в багажнике какой-то «Нивы» садовый шланг, рассаду в пластиковых стаканах, засохшую и жалкую (кто-то ехал на дачу), и три пустые канистры. Рассаду он аккуратно переставил на тротуар. Потом всосал в шланг бензин и тут же выплюнул, кашляя и вытирая рот рукавом красно-белого костюма.

— Фу, блин! Ну и гадость! Нельзя было как-нибудь по-другому?

— Нельзя, — сказал Максим, не отрываясь от второй машины. — Сплёвывай и качай.

Артём таскал вёдра. Канистры заполнились на три четверти, ещё нашлись два ведра из чьего-то багажника и ящик из-под воды, куда лили в пустые бутылки. Пахло так, что слезились глаза. Ника сидела на капоте красной «Шкоды», чуть ниже по склону и в стороне от полосы, с биноклем, и каждые несколько минут докладывала:

— Не двигается! Всё так же! — крикнула она, помахав им рукой.

Газель стояла там, где и должна была стоять. Носом вниз, колесо упёрто в бордюр, двери нараспашку, ключи в замке. Водитель, судя по всему, ушёл пешком: на сиденье осталась его куртка и недопитая бутылка воды. Артём зачем-то поставил бутылку на землю, у колеса, будто хозяин мог вернуться.

В кузове они расставили канистры, вёдра и бутылки, оставив крышки откинутыми. К переднему бамперу и к двери кабины Максим привязал изолентой по две сигнальные шашки, красные, как карандаши. Руль закрепили ремнём за подголовник: колёса выровняли, поставили по линии разметки. Вдоль левой полосы Тимур заранее прошёл, оттащил за бордюр велосипед и сдвинул чью-то «Оку».

Когда всё было готово, Максим собрал их рядом.

— Значит так. Зажигаем факелы. Артём, Тимур, толкаете. Как пойдёт, отпускайте и бегом в сторону. Не вдоль, а поперёк. Ника, смотришь на радиус и на то, что у него написано, и говоришь сразу.

— А ты? — спросил Тимур.

— А я стою с ружьём. Если вылезет что-то ещё. — Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Давайте.

Тимур чиркнул о шашку. Та зашипела, вспыхнула, брызнув красным. Он сунул её под ленту и отскочил, смеясь, как ребёнок на салюте. Вторая загорелась с третьего раза. Артём упёрся плечом в заднюю дверь, Тимур с другой стороны, они навалились.

Газель скрипнула, колесо вылезло из-за бордюра, и вдруг тронулась. Медленно, слишком медленно, Артём думал, что не получится, но вес был большой, и уклон делал своё. Они пробежали рядом три метра, пять, десять. Машина набирала ход. Бампер с горящими шашками отбрасывал на асфальт красные прыгающие пятна. Артём бежал уже вровень с кабиной, руку держал на борту. На двадцатом метре машину потянуло влево, к стоящей «Оке».

Он не думал. Рванулся вперёд, ударил плечом в переднее крыло, коротко, как толкают дверь в метро. Газель вздрогнула и вернулась на линию.

— Всё! — заорал Тимур откуда-то сзади. — Отпускай!

Артём отпрыгнул вбок, упал на асфальт, перекатился. Газель уходила вниз, быстро, всё быстрее, подпрыгивая на швах. Красные огоньки на бампере уменьшались.

Артём поднялся на колено и смотрел.

Сто восемьдесят метров. На втором светофоре машину снова повело влево, но она выровнялась сама. Дальше она шла почти по линии. За полсотни метров до кольца мёртвых он увидел, что кабина стала подпрыгивать, потому что она летела уже под пятьдесят.

Серая глыба не шелохнулась.

Газель ударила в неё на скорости. Звук пришёл позже, чем картинка: глухой, плотный удар, как будто уронили шкаф, потом тонкий звон стекла. Кузов сложился, из него вырвалась оранжевая вспышка, и в следующую секунду всё вокруг стало огнём.

Пламя было огромным. Оно поднялось метров на десять и распухло чёрным дымом, который сразу накрыл мост. Горели вёдра, канистры, сама Газель, горела серая глыба. Тимур выругался так, как, наверное, не ругался никогда в жизни.

— Радиус! — крикнул Максим. — Ника!

Ника уже стояла на капоте «Шкоды», вцепившись в бинокль двумя руками.

— Сорок! Нет, тридцать пять! Тридцать! — Голос у неё срывался. — Двадцать пять! Что-то пошло у него… «Состояние: тяжело ранен»! Здоровье падает! Тридцать восемь процентов!

Из чёрного дыма вырвался звук.

Низкий, тянущийся, он шёл не из горла, а откуда-то снизу, из самой земли. Артём почувствовал его зубами, корнями, внутренностями. Это была не боль и не ярость. Это был плач, у которого не было ни голоса, ни слов.

— Двадцать! — кричала Ника. — Оно раскрылось! Там панцирь, он раздвинулся! Пятнадцать!

— Двенадцать процентов здоровья! — выдохнула Ника. — Оно ещё живое!

— Почему оно не сгорело? — Тимур вцепился себе в волосы. — Оно же в огне!

— Горит, — глухо сказал Максим. — Только оно большое.

Они смотрели, как чёрный дым стелется над мостом. Из него временами вырывались языки пламени, и в просветах было видно: глыба раскрылась вдоль хребта, как створки жука. Под створками блестело что-то розовое и мокрое.

— Отсюда не добьём, — сказал Максим. — Дробью с такого расстояния только пугать. А подойти нельзя: пока радиус большой, ляжем.

— Сейчас пятнадцать, — тихо сказала Ника. — Если оно и дальше будет падать, станет ещё меньше.

— Сколько у него осталось? — спросил Максим.

— Не знаю, — ответила Ника. — Минут десять. Может, пять.

— Я пойду, — сказал Артём.

— Ты чего? — Тимур посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Если радиус пятнадцать, то у меня получится. Ему плохо, оно не удержит.

— Я не про это! Ты вообще… — Тимур запнулся и махнул рукой.

— Пусть идёт, — сказал Максим.

Он смотрел на Артёма долго. Что-то решал. Потом коротко, с неохотой кивнул.

— Если почувствуешь, что тянет лечь, не ложись. Разворачивайся и ползи назад. Понял?

— Понял, — сказал Артём и взял крестовину.

— Крестовину не забудь, — добавил Максим и отвернулся.

Он спускался по склону один. Дым ел глаза, асфальт под ногами был тёплый. Сквозняк катил мимо обгоревшие куски пластика. Где-то позади Ника выкрикивала цифры, но звук уходил, как будто он нырял в воду: «Четырнадцать… тринадцать…»

Кольцо мёртвых начиналось метров за тридцать до дыма. Артём перешагнул через первого, потом через второго. Он старался ставить ногу так, как учил Максим, с носка, и не смотреть вниз. И только на пятнадцатом метре почувствовал это.

Сначала он заметил, что бояться перестал. Страх не пропал, просто отодвинулся, как чужой разговор в соседней комнате. Потом отошла и злость, которой он, оказывается, весь день был полон: на Кирилла, на Сухова, на Максима с его «стоять». Она тоже тихо ушла. Последним ушло то ровное,