С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

До магазина можно дойти быстрее по прямой, но я сворачиваю в парк. Наверное, потому, что после долгих лет жизни по расписанию иногда хочется специально сделать лишние двести метров. Не спешить, не думать, не приходить никуда вовремя.

Вдоль дорожки растут старые липы, а скамейки стоят так, словно кто-то расставил их специально для людей, которым иногда необходимо остановиться. Хочется просто пройти эти двести метров, вдохнуть холодный воздух, послушать собственные шаги и хотя бы ненадолго перестать быть человеком, у которого в голове постоянно крутятся расчёты. Хотя иногда они крутятся и сами: прикидываю, какую нагрузку колено выдержит до магазина, и выходит, что с запасом, но без гарантий.

В парке почти безлюдно. Вдалеке пробегают двое. У ограды старушка кормит голубей. Возле пруда мальчишка запускает радиоуправляемый кораблик и смеётся каждый раз, когда тот неловко разворачивается. Всё до боли обыкновенно, и именно эта обыкновенность кажется неестественной, потому что она идёт мимо меня.

На развилке я сворачиваю не к пруду, откуда слышны голоса, а на боковую аллею, которая ведёт к дальнему краю парка, туда, где скамейки давно не красили, а липы никто не подстригал. Это место, о котором все забыли, и, возможно, поэтому оно мне ближе остальных. Голоса за спиной стихают, и я не пытаюсь себя остановить.

Замедляю шаг. Смотрю на серое небо, на листья, которые ветер гонит по дорожке, и вдруг понимаю, что впервые за долгое время не думаю ни о чём плохом. Просто иду, просто дышу, слушаю собственные шаги и пустоту между ними.

На одной из лавочек сидит человек в тёмной куртке. В руках у него газета, но страницы он не переворачивает, а смотрит поверх неё на дорожку. Я отмечаю его краем глаза так, как отмечаешь вывеску закрытого магазина, и тут же забываю.

Я слишком хорошо знаю это ощущение пустоты вокруг: как она подступает, как постепенно заполняет всё пространство, как сначала кажется потерей, а потом становится привычной. Но есть одна вещь, которой я тогда ещё не знал. Одиночество иногда заканчивается не звуком, а присутствием: ты просто вдруг чувствуешь, что рядом кто-то есть, потом замечаешь движение, потом понимаешь, что оно направлено к тебе, и всё привычное утро за несколько секунд перестаёт быть твоим.

Воздух вдруг становится тяжелее и гуще, как перед грозой. Я оборачиваюсь.

Человек с газетой уже встал и идёт следом, а из боковой аллеи выходят ещё двое. Все трое в военной форме без различительных знаков, но в их движениях есть то, что я узнаю сразу: слаженность людей, привыкших действовать вместе. Они не бегут и не спешат, они просто спокойно перекрывают дорожку, и от этого спокойствия становится страшнее, чем от крика.

Я делаю шаг в сторону, к скамейке, но один из них оказывается рядом почти мгновенно, и жёсткая ладонь ложится мне на плечо.

— Не дёргайся.

Голос совершенно ровный, без злости и без раздражения, с одной только холодной уверенностью. По спине проходит ледяной ток, а тело вспоминает то, чему его когда-то учили на татами: я резко ухожу корпусом с линии захвата и пытаюсь перехватить чужую руку. Но колено, которое подвело меня почти полвека назад, подводит и сейчас, подгибаясь именно в тот миг, когда нужна опора. Ключи вылетают из кармана и звякают о дорожку, и этот тонкий звук почему-то кажется самым громким из всего происходящего. Чьи-то пальцы сжимают мне локоть, а на шее что-то холодно щёлкает. Тонкий металлический ошейник мгновенно нагревается и плотно обхватывает кожу.

— Что вы делаете?!

Собственный голос звучит странно, слишком тихо, словно говорю не я, а кто-то другой. Человек рядом смотрит на меня без всякого интереса.

— Ты идёшь с нами.

И тогда приходит боль. Не сразу: сначала короткий импульс, будто внутри тела вспыхивает ослепительно белая точка, потом боль разрастается, расходится от ошейника по шее, ударяет в плечи, прокатывается по груди и рукам и забирается глубже, туда, где уже невозможно понять, где заканчивается тело и начинается сознание. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух не идёт. Мышцы сводит, перед глазами вспыхивают белые пятна, во рту появляется вкус крови от прикушенной губы. На секунду мне кажется, что я слышу чей-то голос, но слова растворяются в гуле.

Сознание проваливается, не полностью: я всё ещё где-то здесь, но мир отдаляется, словно меня медленно опускают под воду. Остаётся только узкая полоска дорожки, запах мокрых листьев, холодный воздух и ощущение, будто земля уходит из-под ног.

Меня ведут к ограде. В одном месте прутья отсутствуют, а за оградой стоит фургон без окон, с глухими металлическими бортами. Дверь распахивается, и меня вталкивают внутрь. Пахнет железом и чем-то химическим. В кармане куртки коротко вибрирует телефон, наверняка дочь, которой я так и не ответил. Список покупок остаётся невыполненным: ни хлеба, ни молока, ни банки тушёнки. Дверь захлопывается с глухим металлическим ударом, и вибрация телефона доносится уже откуда-то издалека, будто из другой жизни.

Сознание возвращалось медленно, словно я пытался выбраться из глубокой воды. Сначала я почувствовал холод, затем затёкшую спину и неприятное давление под рёбрами. Голова казалась непривычно тяжёлой, во рту пересохло, а мысли двигались с таким трудом, что каждую приходилось вытаскивать отдельно.

Я осторожно открыл глаза и увидел над собой серый потолок с узкими полосами встроенного освещения. Какое-то время я просто смотрел на него, пытаясь понять, где нахожусь, но воспоминания о парке, людях в форме и металлическом ошейнике вернулись быстро. Я резко сел, и голова тут же отозвалась тупой болью, а перед глазами потемнело, так что пришлось переждать приступ, опираясь ладонью о лежак.

Лежак был узким, жёстким и намертво прикрученным к полу. Я огляделся и обнаружил, что нахожусь в прямоугольной камере размером примерно пять на четыре метра. Стояли ещё пять лежаков, с которых за мной внимательно наблюдали четыре пары глаз. Стены и потолок были собраны из толстых металлических панелей, а передняя сторона состояла из частых прутьев, за которыми виднелся общий проход. Дверь запиралась снаружи массивным замком, рядом с которым находилась небольшая панель управления. В дальнем углу располагалась санитарная кабинка без двери, зато с перегородкой, которая едва скрывала человека по пояс. Пахло металлом, дезинфекцией и чужим потом, а где-то за стеной ровно гудела вентиляция.

Вот это сервис! Похитители, видимо, решили,