С мечты о небе. Книга 1. - Виталий Соколов

Утро после похмелья начинается не с пробуждения, а с осознания. С того короткого, скверного мига, когда глаза уже открыты, а голова ещё не поняла, где она оказалась, но уже знает: сегодня будет трудно. В шестьдесят с небольшим этот миг растягивается, и в нём успеваешь не только признать, что вчера было лишнее, но и прикинуть, сколько таких утренних пробуждений материал ещё выдержит до разрушения.

Потолок знаком до последней трещины. Каждая царапина на паркете, каждая пылинка в полосе света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, всё знакомо, всё привычно, всё почему-то чужое. Будто ты не хозяин этой квартиры, а случайный гость, который слишком засиделся и теперь мучительно соображает, как уйти, никого не потревожив. Квартира слишком велика для одного: из трёх комнат я давно живу в одной, а в двух других стоит мебель, которая ждёт людей, уже не собирающихся возвращаться.

В солнечной полосе кружатся пылинки. Они движутся легко, почти беззаботно, и от этой лёгкости становится только тяжелее. В тусклом утреннем свете квартира выглядит старше, чем вчера. Уставшей. Будто за одну ночь на ней проступили годы, которые она до этого умела прятать.

Голова гудит, словно внутри оставили работать старый трансформатор. Во рту горечь дешёвого вина, вчерашних разговоров и слов, которые так и не были сказаны. Вчера в бюро провожали на пенсию Петровича. Он поднял стакан, посмотрел на меня и сказал: «Следующий ты». Все засмеялись, и я смеялся громче всех. Потом было ещё вино, обещание заехать к нему на дачу, которое я дал на эмоциях, прекрасно зная, что не заеду, и улыбка молодой чертёжницы, которой я приписал слишком многое. Вечер на несколько часов заглушил одиночество, а утром оно вернулось с процентами.

Тянусь к стакану воды. Рука дрожит.

На тумбочке мигает телефон. На экране блокировки светится первая строка сообщения от дочери: «Пап, ты вчера не отвечал. Всё в порядке? Позвони, как проснёшься». Под ней ещё несколько сообщений. Открывать их не хочется, потому что любое «привет» потянет за собой вопросы, ответы, объяснения, планы, чужие ожидания, которым опять придётся соответствовать, а отвечать дочери «всё в порядке» сейчас означало бы соврать. Переворачиваю телефон экраном вниз и отворачиваюсь.

За окном город уже проснулся. Хлопает дверь подъезда, где-то далеко коротко сигналит машина, кто-то смеётся слишком громко и слишком легко для этого утра. Люди идут по своим делам. Их день уже начался, а я будто опоздал. Будто вчера, сам того не заметив, пропустил какой-то важный поворот, а теперь пытаюсь догнать собственную жизнь, которая спокойно ушла вперёд, даже не оглянувшись.

В памяти всплывают обрывки вчерашнего вечера: шутка, которая вчера казалась смешной, взгляд, обещание. И странная ностальгия не по человеку, не по вечеру, не по прошлому, а по тому короткому ощущению лёгкости, которое было до того, как реальность снова легла на плечи всей своей тяжестью.

Сажусь на край кровати и опускаю ноги на холодный пол. Холод пробирается сквозь кожу и возвращает в настоящее. Колено отзывается тупой болью. В моём возрасте оно уже не ноет перед дождём, а сообщает прогноз погоды точнее любого синоптика, и сегодня обещает серое небо.

«Ну вот. Опять».

Это не трагедия и не катастрофа, а просто ещё одно утро, в котором я не чувствую себя на своём месте.

Из кухни тянет остывшим кофе и какой-то терпкой горечью. Встаю, наливаю остатки и подхожу к окну. За стеклом сереют крыши, между домами темнеют редкие кроны деревьев. Жизнь идёт где-то рядом, только я всё никак не могу в неё встроиться.

Беру кружку с подоконника, делаю глоток и морщусь. Кофе давно остыл.

Над крышами парит птица. Она держится в воздухе почти неподвижно, лишь изредка поправляя крылья. Ветер подхватывает её и несёт дальше, туда, где город заканчивается и начинается чистое небо.

Смотрю на неё и вдруг вспоминаю, что когда-то мог часами смотреть вверх, пока мама не начинала звать меня домой.

Наверное, именно тогда всё и началось.

Серые крыши растворяются. На их месте возникают зелёное поле, влажная трава, примятые колосья, яркое небо. И самолёт.

Он стоял посреди поля, огромный и неуклюжий, словно случайно забрёл сюда и теперь сам не понимал, как оказался среди этой травы. Позже я узнал, что у него отказал двигатель и пилот посадил машину в поле, не потеряв ни одного человека. А тогда мне было пять лет, я сидел, прижавшись к маминому плечу, и смотрел, как пилот выбирается наружу. Он спустился по надувному трапу, тяжело встал на землю и вытер пот рукавом кителя.

Потом его окружила толпа. Люди подхватили его на руки и принялись качать. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то обнимал так, словно боялся отпустить.

Я смотрел на него и впервые в жизни понял одну простую вещь: вот оно. Вот кем я хочу стать.

— Я тоже так хочу, — прошептал я. — Я тоже хочу летать.

Мечта родилась именно тогда. Не постепенно, не после долгих размышлений, а одним мгновением, ясным, почти осязаемым.

После этого я вырезал из журналов фотографии самолётов и представлял, как однажды сам подниму машину в небо и верну её на землю, даже если вокруг будут кричать, что это невозможно.

Я ещё не знал, сколько всего должно произойти, прежде чем эта детская картинка исчезнет. Мечты растут вместе с человеком, но иногда они растут только до определённой высоты, а потом сталкиваются с тем, чего ребёнок не смог предугадать.

Когда мне исполнилось шестнадцать, мир сузился до размеров татами Травма случилась не на соревновании, а на рядовой тренировке. Я отрабатывал приём, уверенный в себе и в собственном умении, и мне казалось, что я знаю в нём каждое движение. Один шаг, неверное движение, хруст. Боль пришла раньше, чем я успел понять, что произошло, а следом пришла больница.

Врачи говорили о связках, об операции, о долгой реабилитации, но из всего сказанного я услышал только одну фразу:

Со спортом придётся завязать.

В тот момент казалось, что вместе со спортом закончилась и мечта. Я не думал, что бывают хромые пилоты. А у меня появилось колено, которое ныло перед дождём, лёгкая хромота, которую я научился скрывать, и папка медицинских заключений, где чёрным по белому стояли слова: «Ограничения по здоровью».

Мечта не умерла сразу. Она