Грэм Макнилл - Орден Ультрамаринов: Хроники Уриэля Вентриса
Впечатления тот не произвел.
Если не принимать во внимание роскошных одеяний, Шейво Тогандис оказывался всего лишь нервозным человечком, чье поведение, иди речь о ком-либо другом, должно было повлечь за собой арест, заточение в тюремную камеру и обработку дознавателями до тех пор, пока толстяк не исповедуется во всех своих грехах.
Исповедующийся исповедник. Эта мысль вызвала у Нисато улыбку.
Помимо алой ризы, вышитой серебром, Тогандис носил высокую, искусно украшенную митру с длинными золотыми лентами. Кроме того, в руке священник сжимал длинный посох, насчет которого у него и случился спор с дежурным офицером.
— Видите ли, любезнейший, — начал Тогандис, — вызов во дворец в сей послеобеденный час застал меня в самый неожиданный момент, а посох этот суть самый сакральный инструмент, являющий собой символ той важной и ответственной роли, каковую я играю на этой планете. Я бы крайне не советовал вам пытаться забрать его у меня.
— Никакое оружие или предмет, способный использоваться в данном качестве, не допускаются к ношению во дворце, — отчеканил дежурный офицер слова, которые, видимо, заучивал наизусть. — Это позволяется исключительно Фалькатам, состоящим на действительной службе.
— А теперь слушай сюда, ничтожный, жалкий клеврет! Пора бы уже тебе было усвоить, что из всех правил существуют исключения, так что я отказываюсь раболепствовать и выслушивать твои глупейшие попытки выслужиться. Ты меня понимаешь?
— По правде сказать — нет, — произнес офицер, протягивая руку, — но это ничего не меняет. Вам придется сдать свой посох.
— На вашем месте, Шейво, я бы не стал тратить драгоценное время на бесполезные споры, — сказал Нисато, изъясняясь так же напыщенно и самовлюбленно, как кардинал. — Даже я, надежда и опора имперского правопорядка, вынужден был сдать символы своей власти, столкнувшись с упорством сей важной персоны.
Тогандис окинул взглядом пустую кобуру на поясе Нисато и улыбнулся в знак солидарности, определенно оставшись глух к сарказму в голосе инфорсера.
— Что ж, как говорится, нельзя встречать невзгоды в одиночестве, верно? — с этими словами кардинал повернулся обратно к дежурному и неохотно протянул тому посох. — Вот только если я по возвращении замечу на нем хоть малейшую царапинку, на вас, сударь, будет возложена суровейшая из всех мыслимых епитимий!
Дежурный офицер принял посох и устало махнул рукой, разрешая проходить.
Улыбаясь, Нисато следом за кардиналом вышел во внутренний двор, залитый ярким светом солнца, уже приблизившегося к той точке, когда утро переходит в день.
Перед ними возвышался дворец — темный и угрожающий. Его оборонительные орудия хотя и смотрели сейчас в небо, но все равно являли собой доходчивый символ той власти, какой обладал владеющий ими человек. Сложенный из невероятно огромных блоков темного камня, дворец напоминал Нисато о расположенных на высоких утесах величественных замках его родного мира — несколько печальных родовых гнездах, построенных из камней, добытых на морском берегу.
Нижние уровни дворца патрулировали солдаты, облаченные в багряные одеяния и носящие на боку обнаженные фалькаты. Их красные кирасы поблескивали на солнце, а начищенные бронзовые шлемы сияли, точно золотые, вот только ни один из охранников, ясное дело, не имел права носить стрелковое оружие.
В отличие от большинства солдат в церемониальных нарядах, Ачаманские Фалькаты некогда были серьезными воинами, и Нисато гордился тем, что в прежние времена сражался с ними в одном строю. В этих людях не было слабины, и сражались они с таким огнем в сердце, о каком остальным полкам оставалось только мечтать. Конечно, после Дня Восстановления огонь угас, но угли все еще продолжали тлеть.
Перед дворцом припарковались три «Химеры», на бортах которых красовались гербы «Клекочущих орлов», и увиденное показалось Нисато настолько необычным, что он принялся гадать, кто же удостоился редкой чести приехать сюда на этих машинах.
Тогандис очередной раз промокнул лоб платком.
— Скажите, любезнейший, а когда вызывали вас, хотя бы намекнули, в чем заключена причина столь неожиданной аудиенции? — спросил он.
Нисато покачал головой, сбавляя привычный широкий шаг настолько, чтобы идти в ногу с переваливающимся с боку на бок кардиналом.
— Ничего такого, но разве Лито не славился всегда своим немногословием?
— Уж такой он, да, — согласился Тогандис. — В самом деле такой. Никаких тебе проникновенных речей перед битвой, одни только приказы — точные, требующие безоговорочного подчинения.
Насколько помнил Нисато, так оно и было. Когда Лито Барбаден возглавил Ачаманских Фалькат, Дарон — тогда еще кадет-комиссар — был вынужден расстрелять несколько молодых офицеров, осмелившихся проявить личную инициативу и по-своему интерпретировать приказания нового командира.
Лито терпеть не мог повторять дважды и не ожидал от своих подчиненных ничего, кроме полного повиновения. И, насколько знал Нисато, годы, проведенные в отставке, вовсе не смягчили характера Барбадена, так что, получив вызов, он тут же отложил все дела, связанные с расследованием деятельности Сынов Салинаса, и поспешил во дворец.
До встречи с Тогандисом Нисато полагал, что все это как-то связано с утренним нападением на возвращавшийся в город конвой полковника Каин. Теперь же, видя, что, помимо кардинала, сюда прибыли еще и «Химеры», главный инфорсер понял: речь пойдет о совсем других делах.
— Какая жалость, что столь скверная история приключилась с бывшим адъютантом губернатора Барбадена, да?
— Простите? — отозвался Нисато, услышав столь неожиданный и неприятный вопрос.
— Ганнон Мербал, помните? — произнес Тогандис. — Мне довелось слышать, что он застрелился прямо у вас на глазах.
— Да, — ответил Нисато, насторожившись. — Именно так.
— Кажется, он был вашим другом? Или я заблуждаюсь? — спросил кардинал, и Нисато чуть не рассмеялся над этими жалкими потугами изобразить непринужденную беседу.
— Был, — подтвердил инфорсер, а про себя подумал: «Надо отвечать как можно более односложно. Пусть кардинал сам поболтает языком».
— Кхм, значит, был, — протянул Тогандис. — Не знаете, с чего бы это ему могла прийти в голову подобная затея?
— Это вы мне скажите, Шейво, — сказал Нисато. — Ведь вы были его исповедником, верно?
— И в самом деле, Дарон, — ответил кардинал, явно уязвленный тем, что к нему обратились просто по имени, — но существует нерушимое правило, и вы не можете о нем не знать, запрещающее мне раскрывать сокровенную тайну исповеди.