Разделенный - Брайан Кэтлинг
Звук выстрела эхом разнесся по всей округе и долетел до всех, кто имел уши, — и до некоторых из тех, кто находился в милях; их оживленная деятельность и непродолжительный сон прекратились на секунду или две. Они подняли головы, чтобы оценить расстояние и направление. Стервятники двинулись первыми. Фермер посмотрел в сторону выстрела — то место, где находился провидец, стало расплывчатым и нечетким.
Липкие пальцы Марэ снова коснулись ствола, подтягивая его ближе. Оставался один патрон, и он знал, что у него не хватит сил промахнуться еще раз. Полусидя, он придвинул дробовик ближе, пока не смог прикусить его конец, ощутив вкус свежего пороха, оружейного масла и шершавой земли. Дрожащая белая рука, ищущая дрожащий черный спусковой крючок, который ждал, настороженный и чуткий, как муравьиная антенна.
Отдаленная ферма Пелиндаба, где он расстался с жизнью, теперь неузнаваема. На зулу Пелиндаба означает «конец дела», хотя более распространенное толкование — «место больших собраний».
Слово пелиндаба происходит от слов «пелиле», что означает «законченный», и «индаба», что означает «обсуждение». В настоящее время на всей территории площадью 2300 гектаров находится Центр ядерных исследований. Дом для атомных бомб Южной Африки.
Часть Первая
Глава Первая
Терпение Морских Людей было почти вознаграждено. Они приносили жертвы и молились в своих домах и храмах, а также в устье реки, где вода меняла цвет и вкус. Они заклинали вернуться волшебное существо, которое жило среди них раньше. Его назвали Одинизуильямсов, потому что их было много. У некоторых была черная кожа и серебристые волосы, а некоторые были белыми, как рыба. Говорили даже, что у некоторых были перья. У одного был лук. У другого был один глаз.
Сидрус мало что знал об этих язычниках и их верованиях и еще меньше заботился о них. Он убил Лучника Питера Уильямса, и годы спустя его обманом заставили съесть сморщенную голову Лучника, которая засела глубоко в его мозгу и пустила корни в пустых желудочках кожаной души чудовища. Теперь она просыпалась. Но этого он не знал. Сейчас он знал только месть и с жадностью искал Небсуила, шамана, который осмелился попытаться убить его и оставил больным и ослабленным. Но голова Лучника вылечила его, сделала снова сильным. Он думал, что его спас любимый Ворр. Сидрус искренне верил, что его судьба зависит только от него самого. Его единственной непосредственной задачей и удовольствием было отомстить. Перед тем как покинуть Эссенвальд, он дал клятву прекрасной фурии. То, что он уничтожил шлюху Измаила, а также обвинение и казнь циклопа за это преступление, были ничем по сравнению с тем, что он собирался сделать с Небсуилом.
Гнев Сидруса ослепил его, и он не видел существа, растущего в тихой части его клеток. Прозрачного чудовища, которое наслаждалось, сжимаясь и разжимаясь, и откликалось на зов Морских Людей.
Сидруса тянуло. И он и не подозревал об этом. Его узкая лодка грациозно поворачивала не туда, отклоняясь на один градус к востоку каждые четверть часа. К тому времени, когда море потекло под рекой, снова стемнело, и скрытая чеширская луна ничего не показывала, со скромностью, которая была яростно правдоподобной.
Сидрус разбил лагерь и улегся спать. Останки головы бесшумно скользили внутрь него, проникая в каждую клеточку и энергию своего хозяина, вживляясь в нервное дерево, кости и кровь.
Сидрус проснулся перед самым рассветом весь в муравьях. Он протер глаза и потянулся, стряхивая муравьев с лица и одежды. Во время снятия лагеря он заметил, что солнце запуталось в густых лианах деревьев не того вида. Как сомнамбула, он подошел к своей лодке и обнаружил, что журчащий отлив отступил от нее на несколько футов, и, еще хуже, швартов покрылся водорослями. Все это было неправильно. Он сел на поваленное дерево, сбитый с толку и впервые встревоженный. Стая черных лебедей металась на фоне густого и безоблачного голубого неба. Все эти явные признаки и невозможные события означали только одно: это место совершенно отличалось от того, которое жило в его голове и, что еще хуже, в его инстинктах. Оно не подходило ни в одному из них и ничего не значило для обоих.
Он заблудился.
Сидрус лихорадочно порылся в своем рюкзаке, отыскал компас, уставился на него и потряс, не веря своим глазам. На пике возмущения он издал звук, который должен был звучать как рев бессильной ярости. Но что-то в его горле изменило звучание, заставив голосовые связки зазвучать, как арфу, а не как в боевой рог. Звук пронесся сквозь деревья к морю — высокий, решительный и очень чистый. Сидрус схватился за горло, словно за предателя, но было уже слишком поздно. Красноречивый призыв вырвался вперед, ошеломляющий своей убедительностью и потребностью быть услышанным. Он стремительно промчался сквозь шипящий бамбук и темные чавкающие мангровые заросли, прижался к земле и уменьшился по направлению к берегу. Его последний трепет слабо коснулся внутренней части пустого черепа светловолосого ребенка.
Тайк, прижавшая свое помятое ухо к уху холодного младенца, услышала сдавленный крик. С годами ее имя сократилось, что указывало на ее почтенный, мудрый статус. У малышей были очень длинные имена, некоторые из них состояли из пятидесяти двух слогов. Это должно было прочно удержать их в этом мире. Привязать их к этой стороне вечности. По мере того, как они становились старше и более прочно укоренялись, им требовалось все меньше и меньше имен, поэтому один слог матушки Тайк свидетельствовал о том, что она подготовлена, свободна и готова ускользнуть в следующее королевство. На самом деле она собиралась оставаться еще долго, особенно теперь, когда приближался священный. Будущее племени изменилось, и она хотела стать его частью. Она даже подумывала о том, чтобы вспомнить некоторые выброшенные части своего имени, чтобы сделать свои планы