Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Нет, — отрезал он.

— Издеваешься? Испытываешь меня? Что ты хочешь за него? Что мне сделать? На колени встать? Купи мне кольцо!

В этот самый миг в гостиную вбежал их сын, румяный, в измятой рубашонке, с деревянной лошадкой в руке. Услышав материн голос на знакомой требовательной ноте, он тут же подхватил за ней, тыча пальцем то в часы на стене, то в кольцо в отцовском кулаке, и затянул на одной ноте, капризно и упрямо:

— Купи, купи, купи!

Граф посмотрел на сына, потом на жену, и сказал негромко, ни к кому в особенности, скорее самому себе, и в голосе его была горечь:

— Один в один с матерью.

— Нечего на меня сваливать, — огрызнулась Анна и дёрнула мальчишку за руку, унимая, отчего тот заканючил еще пуще.

Ссора их продолжила разгораться. Я стоял в сторонке, потому что с одной стороны было немного неловко просто уйти, а с другой мне очень хотелось увидеть, сможет ли граф отстоять свою точку зрения.

И вот, после очередного «Не куплю», Анна решила использовать тяжелую артиллерию.

— Праведника он строит. — Она усмехнулась графу в лицо, кивая на меня, будто я был свидетелем её правоты. — Благодетеля-филантропа! Ты-то? Святой выискался! Забыл, как со своими инвесторами в своё время обошёлся? Как делишки свои обделывал? Тебе ли теперь нос воротить да честность изображать после того как человека до инвалидности довел!

Граф дёрнулся осадить её, шагнул, но опоздал: слово вылетело. В гостиной разом стало тихо, сказанного было не вернуть.

В дверях гостиной стояла Варя. Она вошла на шум.

Переспрашивать «правда ли это» Варя не стала: по лицу отца было видно, что правда.

— Объясни, — только и сказала она, негромко.

И граф под этим её взглядом не стал отпираться, не посмел. Глядя в пол, тяжело, через силу, он рассказал про то, как из-за его финансовых махинаций в один момент глава рода Огаревых, перенервничав, схлопотал инсульт.

Деньги граф после того, когда дела поправились, вернул, и сейчас Огаревы не бедствовали. Но человек так и не встал на ноги, и скорее всего не встанет уже никогда.

Варя слушала, бледнея всё больше, руки у неё сжались в кулаки. Я стоял в стороне и не вмешивался, было не время.

Когда граф закончил, Варя просто развернулась и пошагала к выходу из дома. Прежде чем выйти из гостиной, остановилась, повернулась к графу и зло проговорила:

— Если хочешь со мной еще хоть словом обменяться, ты сделаешь все, чтобы тому человеку помочь и искупить свою вину.

После чего, не дождавшись ответа, двинулась дальше. Вот теперь я шагнул следом. За спиной остался растерянный, разом постаревший граф, окаменевшая Анна и канючащий, ничего не понявший мальчик. Хлопнула дверь.

Варю я догнал уже на улице, у крыльца. Она стояла на холодном ветру в одном домашнем платье, обхватив себя руками за плечи, и её колотило крупной дрожью, не то от стужи, не то от всего разом, что обрушилось на неё за эти полчаса.

Я снял с себя и накинул ей на плечи теплое пальто.

— Если хочешь, мы можем поехать к Ларе. Вы, вроде, неплохо подружились в галерее. Думаю, она не будет против дать тебе комнату на пару дней, пока не решишь, что дальше.

Она подняла на меня красные, готовые вот-вот излиться слезами глаза, и просто кивнула. Приобняв ее за плечи, я повел ее к воротам.

* * *

Зимний день начала декабря выдался серый и вялый, торговля была под стать ему. За окном по набережной мело, мутный свет едва пробивался сквозь стекло, и редкий прохожий проходил мимо, не заглядывая.

Колокольчик звякнул, и вошёл старик. Лет восьмидесяти, в добротном тёмном пальто, седой, чисто выбритый. Держался прямо, ступал твёрдо. Он притопнул на пороге, сбивая снег, снял шапку, огляделся без любопытства, по-деловому, и подошёл к прилавку. Назвался Борисом Саввичем.

Я отложил пинцет и предложил ему стул.

— С чем пожаловали? — спросил я.

Он сел, положил шапку на колени, помолчал, собираясь с мыслями.

[Опрятный какой. И не суетится. Из хорошей породы старик, милый. Прямо как ты.]

— Дело у меня странное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Боюсь, решите, что выжил старик из ума. — Он разгладил шапку на коленях. — Последние недели накатывает на меня ни с того ни с сего. То в жар бросит, как в горячке, то в холод, до костей, а то будто током продёрнет всего, насквозь. И без всякой причины. Сижу, читаю или иду по улице, и вдруг начинается.

— Часто?

— Раз в несколько дней. Накатит, помучает с четверть часа, а то и дольше, и так же само отпустит. А в промежутках я здоров, как видите. — Он развёл руками. — Ну, насколько можно быть здоровым в восемьдесят один год. Сегодня вот отпустило, я и собрался, пока в силах.

— С чем-нибудь это связано? С едой, с погодой, с временем дня?

— В том и беда, что ни с чем. — Он качнул головой. — Я уж и так и сяк прикидывал, записывать пробовал. Ни порядка, ни причины. В любой час, на сытый желудок, на голодный, всё едино. Разве что ночью не случается, всегда днем.

— У докторов были?

— У всех, кого знаю. — Он усмехнулся невесело. — Слушают, щупают, стучат молоточком. Сердце, говорят, для лет моих исправное, лёгкие чистые. Разводят руками. А оно идёт своим чередом, и с каждым разом будто крепче берёт. — Он опустил взгляд на свои руки. — Боюсь, не выдержит тело. В мои годы такое не шутка, тут и от меньшего сходят в могилу. Кто-то на улице обмолвился, что с эдакой чертовщиной, может, к вам податься. Вот я и решился, хоть и совестно вас тревожить.

— За тем и работаем, — сказал я.

[На нём артефактный отзвук, милый. Слабый, едва теплится.]

Я обвёл Бориса Саввича взглядом ещё раз, медленнее. Одет добротно, без лишнего; ничего при нём не звенело магией, кроме одной малости. На мизинце левой руки сидело кольцо. Простое, старое, потёртое, вросшее в палец вровень с кожей.

— Это кольцо у вас давно?

Он накрыл мизинец ладонью, будто прятал.

— Давно, — сказал он наконец и убрал руку. — С молодости ношу.

Помолчал, словно решая, стоит ли