Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Я обошёл доспех кругом, приглядываясь к сочленениям и к тому, как мана была вплавлена в самый металл, а не наведена поверх на виду. Работа была вековая, честная, и стоила, я не сомневался, целого состояния.

[Поразительная работа, милый, он прав. Миллионы и миллионы, но это, конечно, уже та категория, где просто деньгами ценность не измерить. Любо поглядеть.]

Я простоял у доспеха дольше всего: такую работу нечасто встретишь. Лавка через часы любовалась вместе со мной, просто как ценитель.

А вторую вещь маркиз показал с особой охотой, и была она прямой противоположностью доспеху: простой потёртый напёрсток, медный, неказистый, какому красная цена десять рублей. Причем взял он его не с какого-то стенда, а достал у себя из кармана.

— А вот это мой любимец, — сказал маркиз, бережно показывая мне на ладони. — Знаешь, чем хорош? Он не теряется. Никогда. Сколько ни брось, ни оброни, а он отыщется у тебя же в кармане. И история за ним славная. Жила-была молодая швея, и заказали ей однажды бальное платье в одну ночь, к утру кровь из носу. Невозможный заказ. А она сшила, успела. Знатная заказчица в благодарность одарила её этим напёрстком, заговорённым, чтоб не терялся в ворохе тканей и ниток. Швея проносила его всю жизнь, до старости, а под старость, обеднев, продала за бесценок. Я на него случайно и наткнулся, выкупил. Теперь вот ношу как талисман, не расстаюсь.

Видно было, что эта грошовая вещица с её историей дорога ему едва ли не больше золочёного доспеха. Маркиз прибавил, что после выкупа сам разыскивал по перекупщикам ту швею, чтоб узнать историю до самого конца, но опоздал: старуха к тому времени уже померла, и концы оборвались.

Так мы и ходили по дому, переговариваясь вполголоса, я расспрашивал, он с охотой рассказывал, и время бежало незаметно. Простились тепло, уже как знакомцы, и маркиз взял с меня слово заглядывать, если ещё буду в его краях.

* * *

На следующий день мы собрались в обратный путь. У возка нас провожал Гущин: он крепко пожал мне руку и долго ещё тряс мою ладонь, повторяя, что я его, считай, спас и чтоб, если что понадобится, только свистнул.

Теплее всего вышло прощание с Азалией. Я позвал её к нам в Грозов, в гости, в Лавку. Она, всё ещё не остывшая от того, что Лавка эта принадлежала самому Апостофину, обещала приехать непременно.

Крепко, почти по-мужски, пожала всем нам руки, отдельно Сёме, который всю дорогу выуживал её из тёмных лазов, и сказала, что, как только разделается с описанием Радомировой машины для научной статьи, так сразу и нагрянет.

Я ей верил: не из вежливости обещала, а всерьёз. Мы погрузились в возок и тронулись. Обратная дорога была уже попроще, потому что все начало схватываться льдом и колеса больше не вязли в жиже.

* * *

Через несколько дней после возвращения, шел обычный день, и торговля шла своим чередом. Я стоял за прилавком, Ася наверху отдыхала, Лиза из своей рамы лениво поглядывала на зал. Звякнул колокольчик, и вошёл граф Дмитрий Андреевич Ростовцев.

Я нахмурился. И не только потому, что прошлая наша встреча кончилась скверно, но и потому, что выглядел он странно для себя самого. Держался прямо, но властная лёгкость в нём надломилась: челюсть сжата, желваки ходят, слова выталкивал натугой.

— Воронов. Мне нужна ваша помощь. Дело в моей жене, — заявил он.

Я ждал.

— Анна занемогла. Кожа пошла зеленью, вся, ровным дурным цветом, и не сходит который день. Ни мазью, ни мытьём, ничем, — продолжил он.

— Зелень от чего? — решил уточнить я.

— От кольца. Купила по случаю у перекупщика, польстилась на красоту и дешевизну. А кольцо оказалось краденое и позеленение это было вшито в него создателем как мера пресечения. Я бы обратился к кому-то другому, но шанс, что вы разболтаете, после всего, что я знаю про вас и про Морозова, минимальный.

Я слушал и отмечал про себя, что вся эта зелень скорее всего была пустяком. Один срам да испуг. Но для Анны, я понимал, срам был хуже всякой хвори.

— Кольцо у вас? — спросил я.

— Нет, осталось в поместье. Снимите с неё эту напасть. И с кольцом разберитесь. Я заплачу сколько нужно.

Просьбой это назвать было трудно. И ни словом, ни взглядом не помянул того, что было между нами в галерее. А я игнорировать это не собирался.

Я выслушал его до конца, не перебивая, и спокойно отказал.

— Не возьмусь, Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Вспомните, чем кончился наш с вами разговор в галерее. Я тогда предложил вам определиться: просите вы помощи или унижаете. Одно из двух, потому что вместе они не ходят. Вы выбрали унижать. Что ж, ваше право было, дело хозяйское. Так теперь и ступайте за помощью к кому-нибудь другому.

Говорил я ровно, не повышая голоса, без злорадства и без нажима. Я не сводил счёты, а просто называл вещи своими именами. И удовольствия я от этого не получал, вопреки тому, что мог бы.

Добивать человека, пришедшего с протянутой рукой, пусть и спесивого, мне было не по нутру. Я просто не мог взяться: взявшись, я перечеркнул бы собственные слова, а слова я свои привык держать.

Он потемнел лицом. Он не привык, чтобы ему отказывали, тем более вот так, в лицо. Открыл было рот для возражения, набрал воздуху, но возразить ему было нечего.

Минуту он боролся с собой, с привычкой настоять, продавить, приказать. Потом челюсть его сжалась ещё крепче, он молча натянул шляпу и вышел, кипя, но проглотив этот кипяток.

Когда дверь за ним закрылась, из-за полки донесся голос Аси.

— Ишь, барин. Пришёл, как к лакею. Снимите ему, разберитесь ему. А «пожалуйста» где?

[И поделом ему. Гонору-то, гонору на троих. А прижало, так сразу к нам, к лакеям.]

Я пожал плечами и вернулся к делам. Дело графа меня больше не касалось.

Но прошло несколько дней, колокольчик звякнул снова, и снова это был граф. Но теперь он словно стал другим человеком.

Усталый, помятый, под глазами тени, будто не спал ночами. Он остановился у прилавка, потоптался, не сразу находя слова, и это давалось ему явно тяжелее, чем прошлый тон свысока. Прямой человек, привыкший приказывать, как будто сломался всего