Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Сёма прикинул. По лицу было видно, что конь ему приглянулся, но он в итоге все-таки покачал головой.

— Конь, — сказал он раздумчиво, — коню стойло надо. А пёс при доме живёт.

Кот перебрался на пятно света под окном и разлёгся в нём, вытянувшись во всю длину, и литая шерсть на нём переливалась при каждом вздохе генератора.

— Механический, — проговорил Сёма, — а вроде как в меху. Мехоня, выходит.

— Что выходит? — переспросила Ася.

— Мехоня. Имя. Раз механический и в меху.

Ася посмотрела на кота. Кот смотрел в стену.

— Мехоня, — повторила она, пробуя слово на вес. — Пока выговоришь, он уйдёт. Хоня.

Кот повернул голову.

— Хоня, — сказал я для проверки.

Кот посмотрел на меня.

— Хоня! — обрадовался Сёма, и кот перевёл взгляд на него.

[И правда Хоня.]

Сёма расплылся до ушей, Ася фыркнула в чашку, и даже стены потеплели. Вопрос был решён.

Теперь оставалось познакомить Хоню с другим, более непредсказуемым обитателем этого места.

До Лизы Хоня добрался к вечеру того же дня.

В зале уже горели лампы, и Лиза кружилась у себя на холсте, когда кот вышел из-за стеллажа, заметил движение на стене и направился прямо к раме. Шёл он деловито, как и полагается коту.

Танец остановился. Лиза замерла в полушаге, разглядела, что именно к ней направляется, и отступила в глубину холста. Там она подобрала подол и оттуда, сверху, разглядывала блестящего зверя.

Кот уселся перед рамой и принялся разглядывать её в ответ, склоняя голову то вправо, то влево. Человек на стене, который только что двигался, а теперь стоял неподвижно, его явно озадачивал.

Он выжидал, не шевельнётся ли. Лиза не шевелилась. Тогда он поднялся на задние лапы и опёрся передними о стену под рамой, дотянувшись мордой почти до нижнего багета.

Лиза вскинула подбородок и смотрела теперь холодно.

Сёма за прилавком хохотнул. Ася оторвалась от записей и наблюдала с откровенным интересом, чем кончится.

— Хоня, — позвал я. — Иди сюда.

Кот опустился на четыре лапы и пошёл ко мне, дважды оглянувшись на портрет. Лиза выдержала оба взгляда не дрогнув, и только когда он скрылся за прилавком, вернулась на середину холста. Танца она в тот вечер не возобновляла и стояла к залу вполоборота, спиной к коту, насколько это позволяла поза.

[Эти двое подружатся нескоро.]

С того вечера маршрут по залу кот проложил себе вдоль другой стены, а портрет обходил по широкой дуге. Ширину дуги, подозреваю, утвердила Лиза.

Следующие дни дом привыкал к жильцу.

Первой окончательно оттаяла Ася. В один из дней я застал её в зале с фантиком на нитке: она вела его по полу короткими рывками, то замирая, то дёргая в сторону, и вела, надо сказать, мастерски, с выдержкой настоящего птицелова.

Кот стелился за прилавком, прижав уши, мёл хвостом половицы и выцеливал. Замирал фантик, замирал и он; фантик шёл рывком, кот докрадывался на поллапы. Бил он так точно, что фантик слетал с нитки с первого удара, и Асе оставалось только завязывать новый.

— Третью нитку рвёт, — пожаловалась Ася, но прозвучало это как похвальба.

Сёма сходил на кухню и принёс моток бечёвки. Бечёвки хватило до вечера, и до заката из зала доносилось то Асино «ах ты ж», то сухой щелчок лапы по половице.

Было, правда, немного жаль, что при всей своей живости Хоня не понимал прикосновений. Ася как-то провела ладонью по литой шерсти от загривка к хвосту, как гладят обычного кота.

Кот переждал это с вежливым недоумением, посидел для приличия ещё немного и ушёл по своим делам, поглаживание проходило для него где-то за пределами ощутимого мира.

Зато когда внимания хотелось ему самому, он приходил и толкался твёрдым лбом в ладонь или в колено, смотря до чего дотягивался, и стоял так, пока ладонь не накрывала лоб, что ему явно нравилось.

Верх дальнего стеллажа он облюбовал под наблюдательный пост. Уходил туда с места, одним залпом, без разбега, и подолгу озирал зал сверху: покупателей, прилавок, дверь, всё хозяйство разом.

Охотиться сверху ему тоже нравилось больше: если что-то вдруг падало на пол, особенно если оно было маленьким и необычной формы, удар лапой звучал раньше, чем я успевал заметить сам прыжок, и я лишь по лязгу защёлки понимал, откуда он пришёл.

В среду заглянул Илья, занести тетрадь с институтскими расчётами. Начал с порога про неподдающийся контур из задачки и осёкся на полуслове: кот как раз спускался со стеллажа.

Тетрадь так и осталась у него под мышкой. Он подошёл, обошёл кота кругом, раз и другой, присел на корточки, разглядел посадку пёрышек у лопатки, наклонился ниже и заглянул, насколько кот позволил, под брюхо. Кот сносил осмотр терпеливо.

— Это вы… сами? — спросил Илья.

— Литьё на горне, посадка вручную, — сказал я.

— Каждое пёрышко? — Илья поднял на меня глаза, прикинул про себя и тихо присвистнул. — А ходовая? Тросовая передача, да?

— Тросы и пружины. Всё силовое в корпусе.

— Покажете прыжок? Пожалуйста.

Я кивнул коту на стеллаж. Кот, вот умная скотина, присел, лязгнула защёлка, и он ушёл наверх одним залпом. Илья проводил его взглядом до самой полки, постоял с задранной головой, цокнул языком и выдал высшую похвалу, какую я от него слышал:

— Я бы так пока не смог.

«Пока» мне понравилось.

По вечерам кот укладывался у стены, и каждый вечер у другой: то в зале возле лестницы, то на кухне у печной кладки, то в коридоре, где, на мой взгляд, лежать было вовсе не на чем и незачем.

Искать его в сумерках приходилось по блеску: пёрышки ловили любой огонёк, и из тёмного угла отвечал залу зелёный отлив. Я было решил, что он ищет, где теплее, и оказался недалёк от истины.

[Он меня находит, милый. Ложится там, где мне в этот час лучше всего.]

А в пятницу вечером Ася села с книгой на стул в зале. Читала она долго, ничего не предвещало, и кот, выйдя из-за стеллажа, остановился, примерился, повёл хвостом и одним скачком, со всей своей