Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

[Ты видел, милый? Подпустил, выждал и один удар! Весь в меня!]

— Да уж, — пробормотал я.

В общем Хоня быстро и накрепко стал частью нашей жизни.

* * *

Колокольчик звякнул ближе к полудню.

Вошёл мужчина средних лет, в хорошем пальто и с хорошей тростью. Дверь за собой он притворил аккуратно, придержав, чтобы не хлопнула, и уже по одному этому жесту читался человек воспитанный и основательный. Он сделал три шага к прилавку, остановился, отступил на полшага, снова подошёл. Снял перчатку, подумал и надел обратно.

— Добрый день, — сказал он наконец.

— Добрый. Чем могу помочь?

Вместо ответа он полез во внутренний карман пальто, достал большую записную книжку и положил её на прилавок передо мной. Положил бережно, двумя руками, и руки тут же убрал, словно книжка была горячая.

Вещь была дорогая. Кожаный переплёт глубокого вишнёвого тона, с тиснением по краю. Уголки латунные, ляссе из шёлковой ленточки. Такие книжки покупают не для списка покупок: такие дарят к юбилею и потом стесняются в них писать.

Брать её в руки я не торопился.

От переплёта к человеку тянулась манная нить, тонкая и туго натянутая. Не обрывок старой привязки, какие болтаются за вещами после прежних владельцев, а живой, рабочий канал.

И сам переплёт не спал. В готовой вещи на полке контуры лежат неподвижно, как остановленный механизм, а здесь под кожей шло движение: линии перетекали, и что-то мерно тянуло по нити, укладывая взятое внутрь.

По строению этих линий читалось и третье, самое неприятное: вещь была сильная, и завязана она была не на ману из накопителя. Накопителя в ней не было вовсе. Рисунок был того редкого рода, что работает от живой человеческой силы.

[Гость напуган, милый. Давно и всерьёз: посмотри, как он на неё смотрит. А вещица прелюбопытная: на моей памяти такая впервые.]

— Мерцалов, — представился гость. — Антон Григорьевич. Мне рекомендовали вас как мастера, который берётся за… за необычные вещи.

— Случается, берусь. Рассказывайте, Антон Григорьевич, — ответил я.

Он оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос.

— Эта книжка пришла мне по почте. Посылкой, полгода назад. Без письма, без записки, без обратного адреса. Я справлялся на почтамте: отправитель не указан, оплачено наличными, приметы никто не вспомнил. Адрес мой, имя моё, всё верно. Я рассудил, что раз вещь адресована мне, то и ошибки нет. И стал ею пользоваться.

— Как пользоваться?

— Ну, как обычной записной книжкой. — Он развёл руками. — Сначала деловое: встречи, обещанные суммы. Потом как-то само пошло шире. Стал записывать вечерами, что за день случилось. Потом… — он замялся, — потом и сокровенное. Бумага располагала, понимаете. Пишется в ней легко, как ни в одной другой. Перо само идёт. А потом она начала писать сама.

Я поднял бровь.

— Интересно.

— Полтора месяца назад, — сказал он совсем тихо. — Я открыл её утром, хотел дописать вчерашнее. А вчерашнее уже было дописано. Моим почерком, словами моими. Но как бы изнутри моими, понимаете? То, что я думал и никому не говорил. С тех пор она пишет всё. Всё, что со мной происходит, день за днём, сама. — Он сглотнул. — Прямо сейчас, наверное, тоже пишет.

— Посмотрим.

Я открыл книжку на последней исписанной странице.

По бумаге шли строчки. Не проступали готовыми, а именно шли: невидимое перо складывало слово к слову у меня на глазах, неторопливо и чисто, без помарок.

«Решимости моей хватило ровно до двери. У двери я остановился, поправил шарф, и взялся за ручку прежде, чем успел передумать в четвёртый раз. Колокольчик встретил меня звонко и, как мне показалось, насмешливо. За прилавком стоял молодой человек представительного вида, спокойный, со внимательными глазами, и на него одного я возлагал теперь всю свою надежду.»

Проза была гладкая, литературная, от первого лица. С настроением, с самоиронией, с ритмом. Я поднял глаза на Мерцалова.

— Что именно вас тревожит? –спросил я.

И тут же, ниже последней строки, у меня на глазах сложилось новое предложение:

«Молодой человек поднял на меня глаза и спросил, что именно меня тревожит.»

Ощущение было странное. За свою жизнь я повидал достаточно, чтобы не пугаться бегущих по бумаге строчек, но это цепляло иначе, глубже: книга писала нас обоих, здесь и сейчас, как писатель пишет придуманных им людей, и мы стояли одновременно по обе стороны страницы.

Я пробежал текст сверху вниз ещё раз, медленно, выискивая. Себя я нашёл в нём только снаружи: мои слова, переданные точно, мой спокойный взгляд, и всё это глазами Мерцалова, его оценкой и его надеждой.

Внутрь меня книжка не заглядывала. Она писала одного человека, и человек этот стоял сейчас передо мной, бледный, и смотрел на собственную страницу так, как смотрят на нарыв.

[Слог хороший. Подержи открытой, милый, я почитаю.]

— Вот это и тревожит, — сказал Мерцалов. — Сначала я думал, диковинка. Даже забавно было: перечитываешь вечером собственный день, будто чужой роман, и день этот в книжке выходит интереснее, чем был. А потом я начал её чувствовать. — Он прижал ладонь к груди. — Вот здесь. Чем дальше, тем явственнее. Я её теперь телом чувствую, как руку или ногу. Как будто я к ней приращён. Или она ко мне. — Он сглотнул. — Я, Пётр Алексеевич, не трус и не паникёр, я всю жизнь верю цифрам больше, чем нервам. Но арифметика тут простая: она пишет мою жизнь, но страниц в ней конечное количество. И я всё чаще просыпаюсь ночью с одним вопросом: что будет, когда страницы выйдут? Перестанет писать она… и тогда… не перестану ли быть я?

Мужчина сказал это ровно, заранее отрепетированными словами, и оттого вышло только страшнее.

— Избавиться от неё не пробовали, надеюсь? — уточнил я.

— Боюсь. — Он ответил сразу, просто, без стыда. — Думал и в печку, и в реку. А если она мне ответит? Если связь работает в обе стороны и по ней ударит назад, в меня? Я её лишний раз пальцем тронуть боюсь. А с собой ношу, потому что без неё ещё хуже: места себе не нахожу, как будто что-то своё забыл и не помню где. — Он усмехнулся криво. — Видите, до чего дошло.