Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Честно? — Я взял накопитель на руки.

— Честно, конечно.

— Секрет.

— Вот так всегда. — Зоя вздохнула и махнула рукой, отпуская. — Самое интересное в этом городе происходит молча.

* * *

Дома, на верстаке, под яркой лампой, накопитель было по-настоящему жалко разбирать.

Сначала сошли латунные обручи, один за другим, с лёгким усилием и без единой задиры. Потом крышка с гравировкой, сидевшая на резьбе такой чистоты, что её хотелось показывать ученикам.

Дальше я пошёл вглубь, слой за слоем. Внутри он был так же хорош, как снаружи: жилы уложены виток к витку, каждая пайка зачищена и заполирована, изоляционный камень подогнан без щёлки, и на внутренней стороне корпуса, там, где её никто и никогда не должен был увидеть, стояло то же клеймо с короной, выбитое так же тщательно, как на крышке.

Мастер, собиравший его, давно лежал в земле, а пайки держали, как в день сборки. Разбирать такую работу ради щепотки накипи было всё равно что пускать хронометр на запчасти для часов, и я делал это медленно, аккуратнее, чем требовалось, складывая детали на сукно в том порядке, в каком снимал, собираясь обязательно собрать всё обратно после того как изыму маногарь и найду замену той части, на которой она наросла.

Сердечник сидел в самом центре, в каменном стакане. Я вынул его на свет. Столбик тёмного металла в палец толщиной, и весь он, от основания до макушки, оброс плотным серовато-синим налётом: тяжёлым, холодно поблёскивающим, лежащим на металле плотно, как эмаль. Сто лет тихой работы, осевшие на металле слоем в спичку.

Маногарь снималась узким резцом, листками, с сухим хрустом, и листки я складывал в фарфоровую плошку, пересчитывая, как купюры. К ночи плошка была полна. А голый сердечник, изъеденный коррозией от самой маногари и теперь, без ее же защиты, бесполезный, неожиданно тусклый без своей сизой шубы, лежал на сукне среди прочих деталей.

* * *

Пластину я отлил тоже дома, в мастерской. Но чуть позже. Листки маногари сплавлялись неохотно, при злом белом жаре, от которого пришлось дважды менять тигель, но сплавились, и отливка по снятым размерам вышла с первого раза, гладкая, с тем же холодным сизым отливом.

Под мостом осталась подгонка. Там я работал при двух фонарях, в перчатках с обрезанными пальцами: обтачивал кромку надфилем, примерял, снимал и примерял снова, пока пластина не вошла в посадочное ложе без перекоса, всей плоскостью. Потом перебранные дома узлы встали на свои места, каждый в своё гнездо, и я затянул последний скрытый крепёж.

Камертон к первому узлу. Ровная мерная дрожь. Ко второму. Дрожь. К третьему, к тому, что четыре дня молчал, как камень.

Дрожь. Чистая, в общий тон.

С камертоном я обошёл всю машину, узел за узлом, не пропустив ни одного, и она отзывалась теперь вся, целиком, единым согласным гулом, который я чувствовал уже не только ладонью: подошвами, грудью, и воздух в нише потеплел.

Оставалось гнездо.

Я снял перстень с пальца, подержал его в горсти, давая серебру согреться. Нить привязки на краю восприятия держалась ровно, как и все эти дни. Потом я наклонился и вставил перстень в гранёное гнездо.

Машина приняла его с мягким толчком, который я ощутил подошвами. По жилам, от основания к верхней плите, пошла волна, гул поднялся на тон.

Глубокое зелёное свечение легло на стены ниши, на старую кладку, на мои инструменты, и в этом свете я увидел собственные руки зеленоватыми, как у утопленника, о чём подумал с совершенно неуместным весельем.

А нить на краю восприятия раскрылась в нечто совершенно новое.

Это было похоже на то, как если бы весь год я слушал нить привязки через стену, а теперь эту стену убрали.

Перстень теперь не просто был. Он отзывался. Я чувствовал ход маны в нём, как чувствуют пульс под пальцами. Это было совершенное новое ощущение, и к нему еще предстояло привыкнуть.

[Милый. Дай мне минуту. Я смотрю через тебя.]

Шевелиться я не стал. Изумруд горел спокойно, машина гудела на своей новой ноте.

[Вот теперь всё сходится. Это действительно твой артефакт наследия, милый. Перстень, а не часы. Он привязан к тебе и настроен на тебя, я чувствую это так же ясно, как нашу с тобой связь. А часы… часы тоже предмет наследия, но они не для тебя. Для кого-то другого.]

— Для кого?

[Не знаю.]

— Ну, попытаться стоило.

Хотя жаль, что Лавка не может знать всего. Было бы в разы проще.

Перстень я вынул из гнезда. Изумруд пригас до прежнего тёмного спокойствия, гул машины осел на старую ноту, но нить осталась раскрытой: то новое, что пришло, никуда не делось.

Машина выполнила свою задачу и активировала перстень, который я привязал к себе (до этого он был простым украшением), чтобы он дал кое-что мне. Больше она была не нужна.

— Что он умеет?

[Точность. Он не даёт силы и не копит ману. Он делает тоньше то, что у тебя уже есть: восприятие и контроль. Сейчас, у тебя на первом ранге, прибавка скромная. Но он растёт вместе с владельцем, и чем выше ты поднимешься, тем больше он даст. И ещё: он связан с тобой лично, поэтому отдача у него выше, чем у браслета, тем более что браслет без камня. А перстень теперь твой, и только твой.]

Проверить было на чем. В саквояже у меня лежал латунный амулет, который я брал под мост эталоном для камертона. Я достал его, надел перстень на палец, положил амулет на ладонь и посмотрел. Просто посмотрел, без монокля, без приборов, как смотрел на такие вещи весь этот год, видя при этом в лучшем случае мутную дымку ауры.

Теперь же сквозь дымку проступил рисунок. Слабо, как водяной знак на просвет: четыре контура, питающая жила, узел в центре. Я провёл над амулетом пальцами, медленно, от края к краю, и рисунок отозвался под кожей, отчётливее, чем когда-либо: контуры тёплыми нитями, узел плотным зерном.

До монокля в стенах Лавки этому