Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Мы закусывали, говорили друг другу тосты и добрые пожелания за уходящий год и на тот, что вот-вот наступит. Расселись парами. Я оказался рядом с Варей, Николая усадили подле Лары, и эти двое весь вечер только и искали повод обернуться друг к другу да обменяться словом.

Ася с Сёмой сидели бок о бок. Между ними с самого Белоречья, почти без малого два месяца, висело недосказанное, но оба прилежно делали вид, будто ничего такого и нет.

[Хорошо у нас нынче, милый. Тепло. Я даже не помню, было ли тут хоть когда-то вот так.]

— Наслаждайся, Лад, — прошептал я.

В углу зала стояли большие, в человеческий рост, старинные часы. Время подбиралось к двенадцати. Мы подняли бокалы за уходящий год, проводили его добрым словом. Часы, дрогнув, начали бить полночь, медленно и гулко.

Под этот бой я повернулся к Варе и чокнулся с ней, с ней одной из всех.

— С Новым годом тебя, Варя. Счастья тебе. И любви.

— Кажется, — она смутилась и опустила глаза, чуть улыбаясь, — что-то из этого уже и сбылось.

Я понял, что это та самая минута, которую нельзя упустить ни за что. Поставил бокал, наклонился и поцеловал её. Потом чуть отстранился и заглянул ей в лицо. Варя подняла на меня глаза, уже без смущения, и сама поцеловала в ответ, смелее моего. Мы оба не сдержали улыбки.

После чего, на девятом ударе курантов, я обернулся к столу и увидел, что Ася смотрит на меня в упор, не отводя глаз. Потом она медленно перевела взгляд на Сёму, и Сёма, словно почувствовав его на себе, повернул к ней голову.

Какое-то долгое мгновение они глядели друг на друга. А потом Ася, не сказав ни единого слова, отставила бокал, поднялась с места, нависла над ним, взяла Сёму обеими руками за лицо и поцеловала, крепко, мощно, не таясь больше ни от кого и ни от чего.

[Ура! С Новым годом нас всех!]

Выехали мы ранним утром, ещё затемно, когда фонари на нашей улице только-только погасли. Варя ещё накануне собрала вещи у Лары, у которой жила всё это время, и приехала к Лавке с одним небольшим саквояжем.

Сани подали прямо к крыльцу, просторные, на четверых с поклажей, и мы погрузились всей командой: я, Варя, Ася и Сёма. Лару с Николаем не звали, у тех на каникулы были свои планы, и я не исключал, что планы эти у обоих были друг на друга.

Первого числа мы всей компанией побывали в Грозовской опере, на повторе новогоднего представления, по личному приглашению Цаплина. Голос его звучал во всю вернувшуюся мощь, со сцены он отыскал глазами нашу ложу и поклонился в её сторону, и понравилось всем, даже Сёме, который оперы прежде сторонился как чумы.

А второго числа, то есть вчера, в Лавку постучал посыльный из ОБЛИКа и под расписку вручил Асе долгожданную лицензию. Длинный путь, с поручительством Аркадия Силыча и прошением, завершился: отныне Ася была вправе колдовать открыто и практиковать за деньги. Так что на курорт она ехала уже законной колдуньей, и по ней было видно, что это знание греет её не хуже печки.

Дорога лежала на север, в «Снегирёво», день санного пути по зимнику. Зима стояла глубокая, настоявшаяся.

Всё кругом замело за последние дни: поля лежали белые и нетронутые до самого горизонта, и настил на них блестел под низким солнцем колкими искрами. Ели вдоль дороги несли на лапах шапки снега, и время от времени какая-нибудь из них, не выдержав, роняла свою ношу с мягким ухом, оставляя за собой снежную пыль.

Полозья шли по накатанному с ровным шипением, лошади дышали паром, и в этом всём было что-то усыпляющее, отчего разговор то завязывался, то сам собой стихал.

Посередине саней, между сидений, стояла печка-артефакт, обогревавшая нас всех, и от неё по ногам шло ровное тепло. Но часа через три пути она вдруг крякнула, мигнула нутром и потухла.

Холод подобрался быстро, минут за десять: сначала остыли ноги, потом начали стынуть и спины. До перекладной станции оставалось ещё далеко, никак не меньше двух часов, и я полез чинить на ходу.

Чинить артефакт в трясущихся санях оказалось занятием на большого любителя. Я снял кожух, заглянул внутрь и понял, что контуры полуживые, выработались, и по-настоящему их тут, в чистом поле, не починишь, нечем.

Оставалось одно: привести печку в чувство, перевязать обводы так, чтобы она дотянула до станции хотя бы на самом малом ходу. Я согнулся над ней в три погибели и принялся за дело. Сани подбрасывало на каждом ухабе, меня дёргало вместе с ними, и особенно весело дёргало в те мгновения, когда пальцы шли над горячей ниткой питающего контура, к которой никак нельзя было прикасаться: чуть тряхнёт не вовремя, и обожжёт до волдыря.

Я ловил ритм дороги, выжидал между ухабами и вязал по чуть-чуть. На очередном броске сани наподдали так, что меня сорвало с места и кинуло прямо на Варю.

Я не упал, упёрся рукой в борт, но прижал её собой всю, и, прежде чем сесть обратно к печке, не удержался и чмокнул её в нос. Варя порозовела до ушей и спрятала улыбку в воротник, а Ася со своего места демонстративно закатила глаза.

Печка в итоге ожила, затеплилась вполсилы, на честном слове, но этого хватило: до перекладной станции мы дотянули, не закоченев. Там нам сменили лошадей, отпоили всех горячим сбитнем, и дальше сани пошли уже с исправной казённой печкой.

В «Снегирёво» въехали после обеда, часам к пяти, уже в ранних северных сумерках. Курорт открылся издали, с поворота зимника: в синеющей долине меж лесистых холмов горело огнями целое селение.

Богатое было место, ухоженное. Главное здание в три этажа сияло всеми окнами, дорожки были расчищены до самого камня и подметены, фонари горели вдоль всех аллей ровными цепочками, и даже снег по обочинам лежал аккуратными белыми валами, как по линейке.

Консьерж за стойкой сверил наши бумаги, одобрил заселение и щёлкнул пальцами носильщикам, чтобы те подхватили багаж. Сёма свой не отдал, удержал тюк на плече и так и понёс сам: непривычно ему было, чтобы за него носили, всю жизнь сам таскал.

Нас проводили по аллее к домику