Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Мастерскую, — сказал я. — Давно пора.

[Мастерскую так мастерскую! Я знала, что ты её попросишь. Только вот что, милый: если мастерская, то спать придётся всему дому, целиком. Обычно я отращиваю комнату наверху и закрываю один второй этаж, а ты себе торгуешь внизу как ни в чём не бывало. Но мастерская у меня встанет здесь, на первом этаже, бок о бок с залом. Значит, и зал на время запрётся. Дня на два, не дольше.]

Пара дней без Лавки. Ну, ничего, переживём. Поселимся пока в гостинице, не впервой.

Сёма поглядел на стены.

— Хозяюшка, ты как, справишься одна? — участливо спросил он.

[Справлюсь, Сёмушка, не впервой. Посплю да и все.]

Мы закончили инвентаризацию, как раз успели к вечеру, собрали нужное, заперли Лавку и ушли.

Два дня в гостинице на этот раз прошли спокойно, без приключений и хлопот. А через пару дней мы вернулись. Лавка снова бодрствовала, и встретила нас радостно.

[Доброе утро, милые! С возвращением! Ну, идёмте же скорее смотреть, я так старалась. Сама не дождусь, понравится ли тебе.]

Зал был на месте, прежний, но у стены, рядом с дверью ванной, появилась новая дверь. Вход в мастерскую.

Илья как раз пришёл помогать, и я позвал его с собой: пойдём вдвоём, как два артефактора, поглядим, что вышло. Толкнул дверь.

За ней открылось просторное помещение, оснащённое и для тонкой магической работы, и для грубой ручной. Я остановился на пороге, оглядывая.

Вдоль стен и посреди стояли стационарные магические приборы: большой гравёр, питающийся от отдельного аппарата, стабилизирующие установки, прочая тяжёлая снасть, какую в руках не поносишь, крупная или работающая прямо от энергии самой Лавки.

Но не только это. Тут же было всё, чтобы делать артефакты руками, по-старому: небольшая, но добротная печь с горном для плавки и литья, крепкие столярные верстаки, отдельный ювелирный стол с тонкой оснасткой, пара механических станков.

Ничего новомодного, всё привычное, основательное, как я люблю. Вдоль стены тянулись стойки и застеклённые шкафы со множеством пустых ячеек, под инструмент, которого пока не было.

Илья прошёлся по мастерской, разглядывая приборы и станки, потрогал оснастку печи, заглянул под гравёр, и присвистнул.

— Это же… Пётр Алексеевич, да тут на любое дело хватит. И горн настоящий, и гравёр такой, какой я только в книжках видел. — Он провёл ладонью по ювелирному столу. — А это под тонкую работу?

— Под неё. — Я прошёл следом.

— А это?..

В итоге оба мы остались довольны: место вышло на загляденье, хоть сейчас берись за дело. Собственно, так я и собирался поступить.

Когда Илья ушёл по своим делам, я остался в мастерской один. Я принёс и разложил на верстаке то, что копил под одно давнее, личное дело.

Помятую кошачью голову из ориалха, найденную в самый первый день, когда я ещё только переступил порог Лавки и ничего о ней не знал. Тяжёлый слиток того же ориалха, что взял у Пирогова. Остатки змея из рудника барона Дорохова. Ящерица-шпион работы Штерна. Эталон с завода Власова, разумеется, с изъятой золотой гирькой. И новенький генератор, добытый на аукционе.

Я оглядел разложенное, прикидывая, с чего начать. У меня не было ни полноценных чертежей, ни плана: делать предстояло с нуля, как почувствую руками. И пользоваться помощью Лавки я не собирался тоже.

Это должна была быть моя первая по-настоящему своя вещь как артефактора, собственное творение от первого штриха до последнего.

Я давно задумал оживить этого механического кота, которого мысленно достроил ещё тогда, в первый день, разглядывая помятую голову.

Мелькнула мысль, что с Лунной Чернильницей тонкая работа далась бы куда легче. Но Чернильницы давно не было, и горевать о ней теперь поздно: буду работать тем, что есть, и тем, что в руках. К тому же без нее было как будто бы честнее.

Я выбрал из оснастки нужное, придвинул кошачью голову ближе к свету и приступил к работе.

* * *

Несколько дней спустя выдался обычный, ничем не примечательный день. Я был в зале, разбирал расписки, Сёма подметал у порога. И тут дверь распахнулась так, что колокольчик едва не сорвался с пружины, и в Лавку влетел Вольский.

Обычно собранный, до последней пуговицы аккуратный оценщик, сейчас был взъерошенным, без шляпы, в пальто нараспашку, шарф съехал набок. И дышал он загнанно, будто бежал всю дорогу. Он ухватился за прилавок обеими руками, переводя дух.

— Пётр Алексеевич! Спасите! Не знаю, к кому и кинуться, к вам первому подумал. — Слова посыпались вперемешку, без порядка. — Дома творится несусветное. Вся уборочная утварь будто взбесилась, ожила и гоняет по квартире домашних. Швабры скачут, тряпки летают, совок, представьте, совок за кошкой гоняется! Я оценщик с многолетним стажем, всякого навидался, а тут стою посреди этого и понять причины не могу, голова кругом!

Дело явно было по моей части. Я отложил расписки.

— Сёма, поедешь со мной. Ася, останься в Лавке, приглядишь, — распорядился я.

— Поняла, — отозвалась Ася из-за стеллажа.

Сёма уже отставил метлу. Втроём с Вольским мы вышли, сели в повозку, на которой он приехал и поспешили к нему. Вольский всю дорогу не мог усидеть, ёрзал, поминутно поминал то вазы покойной матушки, то новый сервиз, и всё спрашивал, долго ли ещё ехать.

Квартира Вольского встретила нас форменным светопреставлением.

По комнатам носилась вся уборочная снасть, какая нашлась в доме. Швабры скакали на черенках, как на ходулях, тряпки летали под потолком, губки и скребки шныряли по полу, вёдра громыхали, перекатываясь с боку на бок.

Совок и правда с азартом гонялся за обезумевшей кошкой, а та металась по шкафам, опрокидывая всё на пути. Мочалка наседала на жену Вольского, а та, забившись в угол, отбивалась от неё полотенцем и кляла утварь на чём свет стоит. Восьмилетний сын, не разобрав толком, пугаться ему или веселиться, с визгом улепётывал от половой щётки, которая гналась за ним по пятам и норовила обмести.

Сёма с ходу включился. Поймал самую ретивую швабру, прижал, выхватил из воздуха пару тряпок, отбил мочалку от хозяйки, заслонил собой мальчишку. Половая щётка тут же