Андрей Попов - Солнечное затмение
Увы, далеко не всегда получалось так, что спутница жизни какого-нибудь мужчины становилась впоследствии его женою. Вернее, явление это вообще крайне редкое: если только они умерли примерно в одно время или если один из будущих супругов добровольно ушел из жизни, чтобы навеки соединить свою душу с человеком, которого любит. Иногда жених и невеста до свадьбы даже не знали друг друга. Главное при этом -- обоюдное согласие родственников. Хотя формально испрашивалось разрешение и самих виновников торжества...
Голову священника венчал пышный кидар, который был унизан драгоценными камнями с таким изобилием, словно намазанный кремом торт -- ягодами и мармеладом. За ним, склонив голову, шли два монаха и держали подсвечники. Священник повернулся к будущим супругам, коснулся краем манускрипта головы мужчины и громогласно произнес:
-- Пасынок тьмы Иоанн! Согласен ли ты взять себе в жены Лиовеллу и быть ей верным навсегда?
Мертвый, разумеется, ничего не ответил. Его челюсть продолжала быть слегка отвисшей и абсолютно неподвижной. Бледное обескровленное лицо с закрытыми веками застыло в мимике полнейшего равнодушия. Следуя старой народной поговорке, молчание можно было считать знаком согласия. Но священник повернулся к родственникам усопшего и переадресовал вопрос им:
-- Согласны ли вы отдать Иоанна за Лиовеллу?
Те скорбно закивали головами. И что-то не наблюдалось на их лицах особой радости от свадебного торжества. Потом священник обратился к мертвой девушке:
-- А ты, Лиовелла, истинная падчерица тьмы, согласна ли взять себе в мужья Иоанна?
Она, кстати, показалась Лаудвигу очень красивой. Словно спала, сидя в кресле. И зажатые в ладони цветы, и полуоткрытый симпатичный ротик, из которого поблескивал ряд белоснежных зубов... Наложенные на лицо искусственные румяна делали из нее почти живую картинку. Так и хотелось дождаться, когда она наконец пошевельнется или сладко зевнет...
-- Перед лицом Непознаваемого объявляю вас мужем и женой. Да соединятся души ваши в Настоящем Мире нескончаемым блаженством! -- После произнесения этих судьбоносных слов священник повернулся к аудитории, и наконец-то можно было внимательно разглядеть его лицо. Довольно, кстати, неказистое: все в прыщах и крайне неправильных пропорций.
Два монаха с длинными светильниками следовали за ним попятам, и куда он оборачивался, туда, словно две живые тени, поворачивались и они.
-- Теперь, благоверные, тушим свечи и приступаем к молитвам!
Это был приказ. Заключительный акт всякого религиозного обряда. Свечи в храме ни в коем случае нельзя было задувать. Грех страшенный. Их тушили только голыми пальцами. Терпеть при этом боль ожога -- святая обязанность всякого верующего. Некоторые подвижники, подстать Пьеру, во время тушения свечей еще и сознательно задерживали руку над пламенем, дабы этим маленьким огненным искушением очиститься от своих грехов. Людей усердных в молитве можно было легко отличить лишь по обожженным кончикам пальцев.
Сама молитва начиналась лишь тогда, когда в храме наступала абсолютная темнота. Но Лаудвиг обычно на этом месте засыпал. И нередко -- стоя на коленях...
Единственная гостиница в Париже оказалось не такой просторной как мечталось бы, а хозяин -- не таким приветливым как хотелось бы. Он что-то принялся ворчать по поводу "всяких заезжих проходимцев", несколько раз менял цену, говорил, что есть у него особо нечего. Но как только лейтенант Минесс намекнул его недовольной морде с кем он вообще имеет дело, тот быстро подобрел, расселил всех по номерам и приказал хозяйке накрывать стол. Ольгу отвели в отдельную маленькую комнатушку и заперли на огромный замок. Князь Мельник всякий раз вздрагивал и тянулся к мечу, как только в ее адрес раздавались ругательства и грязные проклятия. Сказать об истинном положении вещей он не мог, опасаясь предательства. Ибо секрет страшной безобразной ведьмы, кроме нее самой, знал только он один. Правда, еще король Эдвур и советник Альтинор, но оба сейчас в Нанте и занимаются совершенно иными делами.
-- Послушайте, князь, -- хмуро произнес Лаудвиг, сидя уже за накрытым столом. -- Неужели эта ведьма натворила столько зла в вашем мираже, что царь Василий не терпит лично ее наказать? Мы бы смогли провернуть это дело ничуть не хуже его. Подумайте только: столько волокиты из-за какой-то старой вшивой колдуньи! Отведем ее сейчас в лес да сожжем ко всем чертям! Доложите царю Василию, что сожгли ее со всеми почестями. И делу конец!
Мельник напряг кулаки и опустил голову, чтобы никто не увидел злобного блеска в его глазах. Сидящие рядом солдаты, запихивая в свои масляные рты огромные куски мяса, принялись поддакивать и предлагать свои идеи. Кто-то крикнул:
-- Да скажем, что сбежала где-нибудь по дороге! Или использовала какое чародейство! Стоит ли тащиться в такую даль из-за этой дряни?!
-- А как вам вот эта идея: она совершила над нами массовое изнасилование и улетела на небо! -- раздался гомерический хохот, солдаты затряслись от приступа смеха, и у них изо рта вместе со слюной полетели куски недожеванного мяса. -- Клянусь, это самое верное, что с нами может случиться по дороге! Король Эдвур скажет: я так и знал, что этим закончится!
-- Тогда у герцога Альтинора надо было попросить еще двадцать человек для охраны самой охраны! Впрочем, она бы и тех изнасиловала! -- один из солдат, спешно проглотив остатки вина, продолжал: -- Ни разу в жизни еще не участвовал в деле более глупом, чем это! Давайте лучше выпьем за здоровье нашего принца Лаудвига! Сьир, вы не против?
Князь сидел весь побагровевший от гнева. Его меч прямо-таки прожигал ножны от желания выскочить и укоротить пару болтливых языков. А вино, что предлагали выпить за здоровье Лаудвига, хотелось плеснуть ему в морду. И если тот сочтет, что этот жест поможет его здоровью, -- пожалуйста! Но Мельник понимал, как опасны неподвластные эмоции, и знал, что лишь один неосторожный жест с его стороны, может испортить Ольге все ее будущее. Поэтому для своих действий он нашел альтернативный вариант. Он неспеша поднялся из-за стола.
-- Я пойду отнесу ей немного еды.
-- Да полно вам, князь, -- крикнул кто-то вдогонку. -- Я где-то читал, что ведьмы могут целую эпоху питаться одной травой да земляными червями!.. -- повисла непродолжительная пауза. -- Или я это сам только что сочинил?.. Нет, точно читал! Я же читать умею!
Пьяный гомон становился тише по мере того, как Владимир Мельник удалялся от оравы голосящих франзарских солдат. Когда колдовская тема стала для них неактуальной, они всем хором затянули какую-то песню. Потом стали рассказывать похабные анекдоты, и сам Лаудвиг оказался среди них словоплетом высшего ранга.