"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Режим Батя объявил ещё на посадке в трёх фразах, а полностью его читал Ковригин, когда собрался весь полк. Над своим полем не ходить. Круг не строить, садиться с прямой. За линию фронта только по приказу парами ниже трёхсот. Передатчик на перелётах и облётах держать выключенным, работать разрешалось только на боевом вылете и только по команде. Машины после посадки закатывать под сети и лапник, следы от колёс заметать. Дым от кухни до рассвета и после заката.
‐ Это как это так? — Спиридоныч встал с чурбака.
‐ Так. Обед готовить с ночи, держать в термосах.
‐ А если скиснет?
‐ Будет холодное и не скиснет.
Спиридоныч ушёл и долго еще ворчал, что кашу он готовил при трёх командующих и ни разу ещё в темноте.
Сети натягивали два дня, на кольях выше плоскостей, чтоб не ложились на киль, и вплетали лапник, меняя его каждые четыре дня: жёлтая хвоя видна сверху за километр. Ложных стоянок нам делать не велели. Зато в шести километрах за болотом стоял чужой ложный аэродром, и в первую же неделю немец отработал по нему двумя заходами. Мы слушали это из землянок.
Комары пошли к концу апреля и это было что-то с чем-то. К вечеру они вставали от болота столбом. Дымокуры жгли до темноты, потом гасили из-за того же режима, и дальше каждый спасался как умел: Артём завешивал вход парашютным полотном и всё равно вылезал утром в пятнах, я мазался тем, что выдал полковой врач, хватало этого часа на два. Спал я при этом как убитый.
Двадцать пятого подошёл наземный эшелон, шедший одиннадцать суток: Пахомыч, Клава с девчатами и Патрон, спавший всю дорогу на мешках. С ними прибыло пополнение — шесть человек, из них двое из училища, остальные после госпиталей.
‐ Ты пол не настилай сразу, — Пахомыч обошёл все землянки в первый же вечер. — Пусть выстоится. Настелешь по сырому, через неделю его выпрет горбом, и будешь ходить как по волне.
Клава объявила, что здешняя сырость хуже донбасской пыли, потому что пыль хотя бы видно, и велела снимать ленты каждый вечер и держать в ящиках на бумаге, а ящики подняла на чурбаки.
Двадцать седьмого перегонщики пригнали девять машин, и это был первый раз за год, когда их пригнали больше, чем мы потеряли. Заболотный в тот вечер считал вслух и остался очень доволен.
‐ Наличных тридцать одна. Исправных двадцать шесть, к субботе будет двадцать восемь. Лётчиков тридцать четыре. Разделите тридцать четыре на три. Разделили? Вот с этого дня у нас снова три эскадрильи, а не то, что было зимой.
Полк тогда работал не целиком: половина сидела на раскисшем поле, половина уходила вперёд с двенадцатью машинами. Задачу ставил Батя, разбор вёл он же, и никто не задумывался, что вообще-то это работа не командира полка.
Двадцать восьмого поехали за дровами. Печки понадобились не для тепла, а на просушку: отсыревало всё за двое суток. Лес нам показали за третьим поворотом, там же рядом оказалось то, что осталось от деревни.
Стояли печные трубы восемь или девять, я не считал, и между ними росла трава по колено. Сгорело это не вчера, судя по тому, как всё осело. Мы бы проехали мимо, если бы Гаврилов не заметил дым.
Он шёл из-под земли метрах в двухстах от труб у самой опушки. Там были вырыты землянки, и в них жили. Вышел старик, за ним две женщины, потом из-за них выглянули четверо детей. Старик подошёл к полуторке и первым делом спросил, не мы ли будем пахать.
‐ Мы не пахать, отец. Мы за дровами.
Он кивнул, будто так и думал, и объяснил, что земля тут хорошая, сеять надо сейчас, а семян нет и лошади нет, и что хочет знать он одно: начинать или опять всё побьют. Женщины стояли и слушали.
‐ Начинайте, — я не стал ничего добавлять.
Пахомыч отгрузил им два мешка угля. Спиридоныч назавтра послал туда с оказией соли. Пилили до темноты, взяли сушняк по краю вырубки, свалили одиннадцать штук и раскряжевали на месте. В прошлой жизни у меня после часа с бензопилой отваливались руки, а тут я к концу дня ещё и грузил. Назавтра ничего не болело, кроме зашитого бедра.
Двадцать девятого пришли бумаги. Их привезли пакетом из дивизии вместе с новыми позывными станций наведения. Ковригин сначала держал лист на вытянутой руке, а потом дал мне, чтобы я прочитал вслух.
Батя стал майором. Бумага на него лежала где-то с января, и Ковригин её выкапывал полтора месяца, при том что наградные на весь полк Батя пишет сам от руки. Погоны нашлись не сразу; он ходил в старых ещё два дня, потом Кондрат взял у него гимнастёрку и перешил всё вечером при коптилке.
Заодно он забрал и мою, повертел, посмотрел на просвет и остался недоволен.
‐ Кожа села. Я говорил, гайку не тяни так.
Лоскуты от старой краги он выделил ещё в марте. Теперь вырезал новые, побольше, и заставил меня стоять рядом, пока пришивал. Ниже в том же пакете шло присвоение очередных званий, и в этом списке я был старшим лейтенантом. Приказ подписали двадцать первого марта, а шёл он до нас пять недель, так что на построении я уже был им, сам того не зная.
Тогда же принесли письмо от Тищенко. Ночи у них стали короткие, светает к трём, за ночь выходит вдвое меньше, а последний раз он возвращается уже посветлу и от этого злится. Свой ноябрьский вопрос про истребители он в этом письме не повторил.
В тот же вечер я отчитался Ковригину по своим двум фамилиям по форме и с датами. Матери Дегтярёва отправлено двенадцатого апреля. Матери Ткачука ушло ещё в марте, и ответа не было: она в прошлом письме спрашивала, что случилось с тем, кто писал ей раньше. Я не стал отвечать ни тогда, ни теперь. Ковригин вписал обе даты в графу и напомнил, что срок следующего доклада к десятому.
Поздно вечером на фанерке у штабной землянки появился приказ по полку, и в нём было три фамилии. Голубь принимал первую эскадрилью. Двоих из пополнения расписали