"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Голубь стоял у фанерки вместе со всеми, прочитал, отошёл и до конца вечера к этому не возвращался. За ужином его спросили, как оно теперь. Он ответил, что теперь ему ещё и бумаги писать, и попросил передать соль.

Двадцать восьмого над нашим районом впервые прошла «рама». Тридцатого в четыре утра меня поднял посыльный.

В штабной землянке горела коптилка, и над картой стояли Батя и Заболотный. Третий день она ходила одинаково: не над полем, а восточнее по большой дуге и уходила всегда в одну сторону.

‐ Пойдёшь парой, — Батя ткнул карандашом в карту. — Не звеном. Пара, и всё.

‐ Понял.

‐ Радио включишь, когда увидишь. Не раньше. И сделай так, чтоб она упала у нас.

Заболотный подтянул карту к себе.

‐ Если она сядет на той стороне, они посмотрят плёнку. А если она упадёт тут, никто ничего не узнает. Разница вам понятна?

Мы с Артёмом взлетели в пять двадцать, ушли на восток низко над лесом и полчаса болтались над болотом на восьмистах, набирая и снова снижаясь, чтобы не висеть на одном месте. Солнце вышло из-за леса и легло слева, и я развернулся так, чтобы оно не мешало.

Рама вышла ниже нас из дымки над самой водой. Я пошёл вниз, довернув на солнце, чтобы подойти сзади и снизу под балку, куда стрелку не достать. Она развернулась мне навстречу с креном, который на истребителе не повторишь, и я проскочил под ней, а надо мной потянулась трасса.

‐ Второй, я первый. Она вертится. Я не достаю.

‐ Понял.

Мы пробовали ещё дважды. Оба раза она уходила в вираж, нас выносило наружу за счёт скорости, и на третьем заходе о правую плоскость ударило коротко и звонко. Стрелок работал спокойно, короткими, и в четвёртый раз попал бы куда надо.

Тогда я развёл нас по разные стороны от неё.

‐ Второй, я первый. Держись слева и низко. Не стреляй. Я захожу справа сверху.

В ответ он дважды щёлкнул кнопкой. Я подошёл справа и сверху, дал короткую с большой дистанции и потянул вверх, не доводя атаку. «Рама» сделала то, что делала весь этот час: развернулась навстречу тому, кто её атакует. Только я был уже наверху, а изнутри её собственного крена, снизу слева, выходил Артём.

Он подошёл на полутора сотнях, я сверху видел его и держал палец на кнопке, зная, что мне отсюда не достать.

Он дал длинную вдоль гондолы. Стекло разлетелось. Она перевалилась через крыло, зацепила левой балкой воду и пошла по болоту плашмя, поднимая чёрную стену. Дыма почти не было.

‐ Первый, я второй. Она села.

‐ Вижу. Домой.

Сапёры добрались туда к обеду по гати и привезли кассету с плёнкой, мокрую и целую, а с ней фотоаппарат, который Заболотный немедленно унес в мастерскую.

Кондрат к обеду уже стоял у борта с открытой банкой и с кистью. Ему объяснили, чей это счёт. Он постоял, закрыл банку и ушёл, а вечером я слышал, как он объяснял мотористам, что командир нынче работал не на себя.

Первого мая Ковригин прочитал у кухни приказ Верховного. В перечислении зимних дел среди рек стоял Прут. Кузьмин дослушал до конца и заметил, что про нас там не так-то много.

После обеда я пошёл к Бате. Вопрос был простой: Косых пятый в звене при четырёх машинах, ходит через раз и от этого не растёт. Батя выслушал не перебивая и показал карандашом куда-то мимо моего плеча.

‐ К Голубеву иди. Это теперь его.

Голубь сидел у землянки оружейников на бревне и разбирал слипшуюся пачку ведомостей, держа их на весу.

‐ Ты её сколько раз атаковал? — спросил он без выражения, когда я уже было открыл рот, чтоб решить про Косых.

‐ Четыре.

‐ Много. — Он подобрал три стреляных гильзы и выставил их на доске в ряд, потом переставил крайнюю за среднюю. — Вот это она делает всегда. Ты знал?

‐ Знал. — под его испытующим холодным взглядом мне стало здорово не по себе.

‐ Ни черта ты не знал, раз трижды подряд лез на неё одинаково. На четвёртый сделал правильно. Только больше не тяни, бак не резиновый.

Про Косых он выслушал молча, глядя на свои ведомости.

‐ Он ничего не видит, кроме ведущего.

‐ И не увидит, пока летает раз в неделю. — Голубь отряхнул колено и поднялся. — Машину ему дадут в конце месяца, я поставил его в заявку. А пока дай ему пару. Не себя, а пару. Чтоб рядом был человек, за которого страшно.

Разбивать пару, сложившуюся с зимы, я не стал. Решил через день брать его вместо Артёма. Тот на это ничего не сказал, только в такие дни приходил на стоянку раньше всех и торчал у моего капонира, пока мы не садились.

В тот же день нам дали баню. Ставили её до этого сами: готового сруба не нашлось, целой деревни рядом не было. Пахомыч взял двух механиков, свалил десяток сосен и срубил её за шесть дней, невысокую, вросшую в склон. Каменку сложили из битого кирпича от печных труб, дверцу приспособили от немецкой печки. Полок вышел в один ярус, зато во всю стену. Топили по-чёрному и потом полчаса выветривали.

Воду грели в двух бочках. Веники Пахомыча наконец кончились. Он достал их из-под нар, где они переезжали с августа сорок второго, развязал, и первый же рассыпался у него в руках трухой. Второй тоже.

‐ Это климат, — объявил он в пространство. — Тут сырость, а потом сушь. Они у меня в Дубровке как новые лежали.

Кругом стоял березняк, и лист на нём только развернулся мелкий и клейкий. Артём с Гавриловым за час наломали на весь полк. Пахомыч смотрел на них с сомнением и заметил, что резать надо после Троицы, но взял.

Ковригин прибил у входа лист с графами и объявил, что расписываться будем после, а не до.

‐ Почему после? — спросил подошедший Петр.

‐ Потому что вдруг вы сперва распишетесь, а потом очередью поменяетесь.

Пошли партиями по восемь. Я забрался на полок, Кузьмин устроился рядом и подпевал что-то мелодичное себе под нос. Косых вымылся первым, а потом стоял в предбаннике одетый, ждал остальных.

Вечером Аркаша достал гармонику. Стихи он переписал в тетрадь ещё в марте из дивизионки, а мелодии у них с