"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
‐ Понял. Третий, держи верх, что бы ни было. Второй, за мной.
Я пошёл вниз с разворотом, чтобы выйти им во фланг. «Худые» шли парами метрах на ста, и первую пару я взял в прицел раньше, чем они меня заметили. Дистанция ложилась скверно: я был выше и сзади под большим углом и не был особо уверен в упреждении. Дал длинную с трёхсот и промазал. Он рванул вверх и влево, ведомый за ним, и вот это было хорошо, потому что наверху поджидал Кузьмин. Вторая пара продолжала идти на площадку.
‐ Зимин, вторая пара твоя. Бей переднего!
Аркаша был правее и выше меня на полторы сотни, и он свалился на них почти отвесно. Я в тот момент выходил из своей атаки с набором и видел всё боком: как он подошёл сзади снизу метров на восемьдесят, дал короткую очередь. У переднего от левой плоскости отлетела панель и пошла кувыркаться. Тот завалился на крыло, ударился о землю плашмя и растёкся огнём по стерне метров на сто.
Тюрин при этом остался, где стоял. Не полез вниз за вторым, не потянулся вверх за первой парой. Я это отметил и промолчал. Кузьмин достал первого ведущего сверху, и тот уходил на запад с чёрной струёй от мотора. Гнаться за уцелевшей тройкой я не стал: «дугласы» ещё стояли, и бочки ещё катили.
Мы отходили над площадкой ещё двадцать минут. Транспортники поднялись один за другим, вытягиваясь у самой границы полосы. Последний прошёл над балкой так низко, что я решил, там он и останется.
‐ Кама, я Вьюк. Спасибо, ребята.
Голос был немолодой и очень усталый. Домой пришли все. Аркаша вылез, снял шлемофон и стоял, пока Кондрат не подошёл и не спросил, чего он ждёт. Тогда он пошёл к Тюрину и говорил ему что-то минут пять, а тот слушал и смотрел в сторону. Подтверждение пришло на второй день бумагой от танкистов, и Батя её читал вслух, чего обычно не делал.
Пятнадцатого и шестнадцатого лил дождь, и вот тут стало по-настоящему тошно: с юго-запада шли сводки одна лучше другой, а мы сидели по хатам.
Хозяйка, у которой стояли мы с Артёмом и Петром, была старуха лет семидесяти, сухая, с прямой спиной. Мужиков в доме не осталось. По вечерам она варила взвар и доставала сушёные груши из холщового мешочка, отсчитывая по штуке. Артём попросил ещё одну. Она объяснила, что это не её, а невесткино, вот та вернётся, у нее и спрашивать.
Шестнадцатого я сидел у окна и рисовал. Бумагу выдал Ковригин: пачку старых бланков, чистых с оборота. Взял он за неё заголовок для боевого листка и потребовал, чтобы там непременно был танк.
Сначала я нарисовал «Ласточку» с хвоста, как её видно от капонира. Потом Кондрата у неё на плоскости, и он вышел похоже, особенно спина. Потом взялся за третий лист и минут через десять обнаружил, что рисую дом.
Он был обыкновенный. Пять окон по фасаду, крыльцо сбоку, наличники, за домом сарай, а перед домом забор из штакетника, какого тут никто не ставил.
Я отложил карандаш и стал считать. Оставался год с небольшим. Крупные события я помнил: летом будет Белоруссия, дальше пойдёт Польша. Когда возьмут Одессу, весной или летом, в каком месяце, вспомнить не мог.
Год с небольшим. За полтора года до того дня я не умел ничего, кроме как держаться за ручку и не потерять ведущего, так что срок выходил немаленький. И тут до меня дошло, что впервые за всё это время я думаю не про завтрашний вылет.
Если доживу, то куда? Дом у Кольки Соколова был, и мать, я ей полтора года писал письма, ни разу её не видев. Приехать к женщине, которая ждёт сына, и стоять у неё в сенях. Об этом думать не хотелось, хоть такая картина и представлялась неизбежной.
В авиации остаться, пожалуй, стоило. Инструктором где-нибудь в тёплом месте, чтобы курсанты приходили такие же, каким пришёл сюда Артём, и чтобы их после шести недель никуда не отправляли.
‐ Ты крыльцо не туда поставил.
Пётр стоял за спиной с кружкой и смотрел на лист.
‐ Почему не туда?
‐ У тебя оно на закат. Зимой с той стороны наметает, будешь каждое утро откапываться. Крыльцо на юг ставят, если есть возможность.
Он сел на лавку и стал объяснять про пятистенок: где идёт капитальная стена, почему у отца на Придаче сарай стоял отдельно, и как это было неудобно всем, кроме отца.
‐ Ты нарисуй нормально, я Маше пошлю. Она такое любит.
Кузьмин слушал с другого конца лавки, где чинил перчатку, и в какой-то момент поднял голову.
‐ Вы бы это дело бросили.
‐ Какое?
‐ Дома строить. — Он перекусил нитку зубами. — Порадуешься, а потом вдвое горше.
Пётр щёлкнул костяшкой и не ответил. Кузьмин посидел ещё немного, потом достал из планшета свою рамку из плекса, посмотрел на неё против света и убрал обратно.
Восемнадцатого распогодилось, и пошло по три вылета. Девятнадцатого взяли Могилёв-Подольский, наши вышли к Днестру сразу в нескольких местах и в ночь на двадцать первое перебрались на тот берег на чём попало. Двадцать второго нам приказали перелетать снова.
Новое поле лежало километрах в пятнадцати от Днестра, у дороги, оно было немецкое: бетонная рулёжка, обрубки капониров, восемь сожжённых машин по краям. Полоса цела, землянок нет. Лётчиков положили в хате у дороги на соломе вповалку, Батя лёг там же у порога. Технари ушли к сапёрам в школу без крыши, накрыв угол брезентом. Клаву с девчатами хозяйка забрала к себе за занавеску.
Пахомыч приехал двадцать третьего и в первый же вечер объявил, что здешняя земля хуже прежней, потому что в ней камень.
‐ Ты возьми ком, разотри. Чуешь? Сохнет быстро, а держит плохо.
Двадцать пятого нас подняли в семь утра восьмёркой на прикрытие войск, шедших на Бельцы. Утро было ясное, первое по-настоящему ясное за месяц, и из-за этого всё выглядело чужим. Земля лежала бурая в проталинах, а по дорогам шли на юго-запад столько наших, сколько я за войну ни разу не видел.
Немец в тот день дрался всерьёз, потому что ему было куда отходить и надо было успеть.
‐ Кама, я Граб. Западнее вас, высота три, до