"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
‐ Второй, я атакую. Прикрой сверху.
Первый заход я запорол. Подошёл сзади снизу, как учили, а она в последний момент завалилась в разворот с креном градусов под шестьдесят, я проскочил. Стрелок из задней гондолы бил всё это время длинными очередями и попал. Потом Кондрат нашёл две дырки в правой плоскости, у самого закрылка.
Второй заход я строил уже спокойнее. Дал ей выйти из разворота, зашёл справа сверху, взял прицел с упреждением и дал длинную с полутора сотен, а потом ещё и короткую, но ближе. Правый мотор задымил, потом сорвало капот. Она пошла вниз с креном, и левая балка сложилась ещё в воздухе.
‐ Есть! — заорал Артём. — Пятый, есть, она горит!
Подтвердили её в тот же день и с земли, и по телефону: артиллеристы, над которыми она висела, дозвонились до дивизии сами и просили передать спасибо. Гуреев эту фразу потом зачитал всему полку.
Кондрат полез было с банкой краски сразу, но потёр борт пальцем, посмотрел и объявил, что на угольную пыль краска не ляжет.
Дежурство у машин начиналось в четыре утра. Из землянки выходишь в темноту и в холод — в сентябре в степи к утру выстывает так, что уже не веришь, что днем может быть жарко. Роса на чехлах, на бруствере, сапоги мокрые до колена, пока дойдёшь. Кондрат уже там, стянул чехол с фонаря наполовину, и над машиной пахнет бензином и остывшим маслом. Влезаешь в кабину, пристёгиваешься, кладёшь руки на борта и сидишь.
В это время в кабине главное занять мысли чем-нибудь отвлеченным. Сначала небо на востоке становится серым, потом хорошо видно капот, полосу и терриконы за ней. Кто-то у соседнего капонира кашляет. Спиридоныч подвозит термосы прямо к стоянкам, потому что дежурным от машин отходить нельзя, и чай у него в такое утро крепкий, он обжигает губы через край кружки, и от этого становится как-то спокойнее.
Артём сидел у меня на плоскости, свесив ноги, и рассказывал про своего деда, который до войны держал пасеку под Кировом и качал мёд в двух видах, гречишный и какой-то ещё. И что дед обещал ему отдельный улей на свадьбу.
‐ А ты женишься?
‐ После войны обязательно. — Он слегка покраснел, но все же смог произнести ответить с таким гордым видом, будто это уже вопрос решенный.
Кондрат из-под плоскости отозвался в своем репертуаре.
‐ Ты, главное, вернись. А невесту тебе найдут, за этим дело не станет.
И в чем он не справ⁉
Десятого мы с Артёмом сели на чужое поле. Вышло глупо. «Ясень» навёл нас на группу над Барвенковом, её мы не нашли, зато пару «мессеров» встретили. Проходили с ними минут шесть, никто никого не сбил, а горючего у меня после этого оставалось на донышке. До своих было минут сорок. До штурмовиков, которые сидели в двадцати километрах — двенадцать. Сели у них. Поле было хуже нашего, с ямами, и стояли на нём «илы» вперемешку с воронками. Нас встретил техник, посмотрел на звёзды на моём борту, посчитал их пальцем в воздухе и сходил за начальством.
Первым делом я спросил про бензин, и начальник склада, интендант с толстым лицом и очень тихим голосом, ответил не сразу.
‐ Вам семьдесят восьмой. У меня он есть.
Я даже обрадовался, но рано.
‐ Он у меня весь расписан под завтрашние вылеты, до последнего литра. А вы в моей ведомости не значитесь. Звоните в дивизию. Дадут указание — оболью хоть до краёв.
Пока в дивизию дозванивались, стемнело. Нас накормили и положили в землянке у механиков. Там пахло портянками и махоркой, горела гильза с фитилём, и человек шесть сидели и разговаривали про свои дела: у них накануне не вернулся экипаж, и они разбирали, куда он мог сесть.
Я достал книжку и стал рисовать эту землянку. Надо было чем-то руки занять. Через полчаса за спиной стояло трое.
‐ Слышь, лейтенант. А человека можешь? — сказал кто-то у меня над плечом.
Я нарисовал их старшину. Он сидел прямо со строги выражением лица как будто позировал для официального фото, а вышел у меня с усмешкой, потому что всё время дёргал углом рта. Ему понравилось. Потом нарисовал ещё одного, белобрысого и совсем молодого, и тот сразу спрятал листок за пазуху и не стал хвастаться остальным.
Утром техник принёс нам двести литров, отмерив по своей мерке, и на бумаге это оформили задним числом. Интендант при этом на меня не смотрел. А старшина, тот самый, притащил к машинам полкуска хозяйственного мыла и банку тушёнки. Я сперва отказался, и он сунул гостинцы Артёму.
Домой мы пришли к девяти. Батя разбирать не стал, только спросил, сколько у меня было на посадке. Когда я ответил, зыркнул так, что стало не по себе.
Посёлок стоял в двух километрах, и туда ходили за водой. В колодце у нас на поле вода была солоноватая и мутная. А в посёлке, хоть и через раз, но работала колонка, и очередь к ней с вёдрами стояла с шести утра. Народ вернулся не весь: половина дворов пустая, окна забиты, а те, кто вернулся, жили в основном в погребах и в землянках, потому что хаты стояли без крыш.
Меня возили туда дважды, и оба раза я разговаривал со стариком по имени Игнатьич. Он был штейгер, тридцать лет под землёй. Руку ему покалечило в сорок первом, когда шахту рвали свои при отходе. Снимали подъёмную машину, торопились, сорвалась станина и прижала кисть к раме. Вправили как сумели, врачей тогда никто не искал. С тех пор рука не разгибалась. Немцы потом два года пробовали откачивать шахту, не вышло. А перед уходом взорвали копёр и утопили насосы.
‐ Вода в третьем горизонте стоит. Её теперь года полтора качать, — он смотрел не на меня, а на террикон. — А кто качать будет? Ребят угнали. Кто остался, шибко старый.
Я спросил, много ли угнали. Он ответил сразу, не задумываясь: в апреле сорок второго сорок один человек, в мае сорок третьего ещё восемьдесят шесть. Видно было, что он этот счёт держит в голове, да и спрашивают явно не первый раз.
Я нарисовал его копёр, сложившийся внутрь, водокачку без верха, бабу с двумя вёдрами на переднем плане. Игнатьич посмотрел через плечо и ничего