"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Пахомыч выпрямился и посмотрел на него.
‐ Это ты где такому научился?
‐ У нас в хате стояли двое.
Он ещё что-то добавил, уже про то, кто из этих двоих был какой, но говорил быстро и глотал окончания, и я понял примерно половину. Бабка забрала его за руку и увела в хату, а он оттуда всё равно высовывался.
Женщина в тёмном платке всё это время стояла у колеса и ждала, пока я на неё посмотрю.
‐ Сынок, а вы откуда идёте?
‐ От Богодухова.
‐ А до вас которые шли, они через Ольшаны шли или низом?
Я не знал. Она объяснила, кого ищет: сына угнали в апреле сорок второго вместе с другими, эшелон стоял на станции четыре дня, и её к нему пустили один раз, а потом эшелон ушёл, и с тех пор ничего. И теперь она спрашивала у всех, кто идёт с той стороны, не видел ли кто. Я ответил, что не видел, и что спрашивать надо будет в военкомате, когда его тут откроют, и что списки будут. Про списки я сказал наугад и до сих пор не знаю, соврал или нет. Она покивала, поблагодарила и отошла к плетню. А потом вернулась и принесла нам груш в подоле ‑ мелких, твёрдых, с горчинкой.
В кузове на обратном пути Пахомыч рассказывал про свою кобылу Марту, которая в тридцать шестом распорола бок о борону, и как он ей вешал ведро на морду, чтоб не оборачивалась на рану. Я это слышал уже раза четыре и всё равно не перебивал.
Немало проблем нам доставляли мухи. Спиридоныч воевал с ними третьи сутки. Кухня стояла у ветел, тень, тепло, рядом яма с отходами ‑ лучше не придумаешь. Он завешивал котлы марлей, гонял их полотенцем, ругался так, что близко к кухне лишний раз старались не проходить.
Я взял пустую бутылку из немецких, которых у нас после Томаровки было навалом, обрезал горлышко ножом, налил на дно воды с сахаром и пошёл к Пахомычу за бумагой. Он отрезал от рулона сколько я показал и спросил, зачем. Я свернул при нём воронку, вставил узким концом в горлышко, не доводя до воды, и объяснил, что мухи вниз полезут, а вверх уже никак.
‐ Это ты откуда взял?
‐ Само придумалось.
Он посмотрел на бутылку, потом на рулон и отрезал ещё три куска на всякий случай, но выдал их не мне, а Спиридонычу. Через час на дне копошилось десятка два, к вечеру бутылка была полна на палец. Спиридоныч посмотрел, посчитал, сколько сахару туда ушло, и обозвал это разорением. К вечеру, впрочем, у него на кухне стояло четыре таких бутылки, а к концу недели ‑ восемь. Сахар в них он добавлял уже свой, из личного мешочка, и каждому подходящему про это напоминал.
Почту привезли двадцать четвёртого вечером, вместе с бензином. Мне пришло два письма. Одно от матери, второе от Шуры от двадцатого июля. Оно шло тридцать пять дней и разминулось с моей карточкой в пути. Ее я отправил девятнадцатого, в тот же день, как получил из дивизии, и даже написал на обороте, что вот, обещал весной.
Про фабрику она в этот раз писала мало. Люба перешла во второй класс. Мать болела в июне, теперь ничего. А в середине письма, что она выходит замуж.
Его зовут Николай, что меня, признаться, слегка царапнуло. Он вернулся в мае, работает на той же фабрике в наладке. Рука после ранения у него работает плохо, и что дальше служить его не взяли. Расписываться будут в сентябре. И дальше она писала, что рассказала ему про переписку и показала мои письма, и что он сказал ‑ пиши, если человеку это нужно, и мешать не будет.
Я перечитал два раза и ответил коротко. Поздравил. Написал, что наладчик на фабрике ‑ это человек, без которого фабрика встанет, и что рука разработается, если её каждый день заставлять, а не жалеть. Это я знал по себе, потому что сам после ожога в сорок втором разрабатывал пальцы через боль, и все удалось. Дополнил, что карточка идёт им навстречу и чтоб не удивлялись. Про то, что писать больше не надо, я не обмолвился ни словом, и она тоже не написала. Оно и так было понятно.
Конверт я отдал Гурееву, и он сунул его в жестяную коробку. К вечеру дождь кончился, и полк впервые за три недели садился ужинать не в темноте.
Аркаша расположился у ветел, где посуше, и взял гармошку. Он с двадцать второго её не доставал вообще: продул тогда, постучал о ладонь и убрал. А тут заиграл ту самую бодрую мелодию, которую привёз в мае. Я в тот вечер наконец спросил, что это за музыка, и он удивился.
‐ Так это же марш. Из «Весёлых ребят».
‐ А, ну точно.
‐ Дядька мой её на гармошке и играл. Он меня научил, только я тогда половину не вытягивал.
Лукин сидел рядом с самого начала, с гармонью на коленях. Когда Аркаша дошёл до конца и продул инструмент, тот вздохнул, растянул мехи и начал совсем другое ‑ медленное, ритмом похожее на вальс.
Это была «В лесу прифронтовом». К нам её привезли весной, с пополнением, и с тех пор не пели ни разу: вещь была не для гулянки, а другого случая не подворачивалось. Аркаша подхватил не сразу, послушал такт, потом подтянул тонко, поверху, и они пошли вдвоём, Лукин иногда поднимал брови, и этого хватало, чтобы понимать друг друга.
К середине пели уже человек двадцать. Пётр сидел с планшетом на коленях и дописывал Маше, а на полях рисовал ветлу с полуторкой под ней. Маша всё так же была в сортировочном ‑ рапорт ей вернули ещё в мае, и Пётр с тех пор эту тему не поднимал.
Две женщины с хутора, привёзшие на бричке молоко в обмен на соль, простояли всю песню у брички. Та, что помоложе, вытирала глаза углом платка, держа одной рукой вожжи. Когда кончилось, она высморкалась и деловито спросила у Спиридоныча, будет ли он завтра брать творог, потому что, если да, тогда привезёт.
Я сидел на бревне, вытянув правую ногу,