"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Четырнадцатого мы перелетели вперёд, на поле западнее Барвенкова, взятого четырьмя днями раньше.

Немец отходил, но делал это отнюдь не покорно. Над дорогами сражения кипели каждый день. Шестнадцатого не вернулся лётчик из третьей эскадрильи — сгорел на глазах у своих, никто ничего сделать не успел. Семнадцатого Мезенцева подбили, он сел на брюхо в двенадцати километрах у наших танкистов. Вернулся на следующий день на попутной с распухшим носом и очень довольный собой, потому что перед этим успел сбить пару противников.

Голубь его встретил у капонира и сначала не сказал ничего. Постоял, посмотрел, потом уточнил, зачем он пошёл вниз один.

‐ Так он же уходил, товарищ старший лейтенант.

‐ Еще один пойдешь — не вернёшься.

И ушёл. А через час я видел, как они вдвоём сидели на бруствере, и Голубь выкладывал перед ним стреляные гильзы, переставлял их и что-то говорил, а Мезенцев кивал.

Восемнадцатого Пётр привёз двадцать одну пробоину. Одна была в консоли размером с кулак. Он вылез, обошёл машину кругом, потрогал пальцем края и пошёл к Заболотному.

‐ Клеить будем? — спросил он.

‐ Клеить. А что мне, новую тебе везти? — Заболотный уже лез под плоскость. — Плоскость целая? Целая. Лонжерон цел? Значит, летаешь.

Вечером Пётр писал Маше и на полях нарисовал террикон и будку у переезда. Почта догнала нас девятнадцатого вместе с первой машиной тылов. Мне было одно письмо от матери, и в нём она в третий раз за лето спрашивала, не связать ли к зиме шерстяных носков и куда их слать.

Отвечал я под навесом огрызком карандаша и написал, что вязать пока не надо, тут стоит жара, и что с зимним у нас всё в порядке. Про то, где мы, писать было нельзя, а больше я и не нашелся что сказать.

Артём рядом дописывал своё и вслух прикидывал, дойдёт ли к октябрю.

‐ У нас же теперь всё быстрее пойдёт. Связь наладят, и будет как по расписанию.

‐ Ага. Дойдёт в лучшем виде. — Заверил я его.

В этот момент я вспомнил свою «почту» из прошлой жизни, сообщения, которые приходили мгновенно, и момент, когда видишь, что пользователь прочитал. Такое случалось со мной иногда, и каждый раз я потом прикидывал, чем бы отговорился, если бы ляпнул что-то не к месту.

Двадцатого нас перебросили ещё раз, ближе к Павлограду, и там мы наконец встретились с полноценным прикрытием. Немец собрал что мог и держал переправы через речки, по которым отходил.

Я в тот день вышел в небо дважды и во второй раз достал «худого» на выходе из атаки. Он, дымясь, ушёл со снижение. Следить за ним было некогда, так как на хвосте висели двое. Подтверждения не пришло ни в тот день, ни позже, и мы его не записали. Артём переживал из-за этого больше, чем я.

К двадцать второму бензин наконец стал приходить нормально: пригнали заправщики, привезли шестьдесят бочек, и вёдра мы убрали. Кондрат в тот вечер долго вытирал ладони, а потом развернул замшу и повесил её сушиться отдельно, на гвоздь.

Заболотный доложил, что исправных девятнадцать. Четыре из них, уточнил он сам у себя, держатся на честном слове, а это категория не ремонтная, и он это докладывает заранее.

Дождь пошёл в ночь на двадцать третье, первый настоящий за месяц. Мы сидели под навесом у кухни, человек десять. Аркаша гармошку не доставал. Он с Лукиным и с Кондратом делал новую воронку из немецкой канистры, и они втроём спорили с чего начать. Патрон лежал под скамейкой и обрабатывал кость, добытую днём. Соломенную яму за кухней Спиридоныч выстелил ему заново на второй же день.

Про реку в полку уже говорили вслух как будто это уже решено. Какой это будет месяц, и сколько мы там простоим, я не знал, но уже не злился на себя.

Вытащил книжку и по памяти нарисовал того белобрысого паренька. Первый портрет остался с ним, а мне он не давал покоя третий день, уж больно хмурый он тогда получился. Лицо я запомнил, а фамилию не спросил.

Днепр я впервые увидел из кабины. Последняя неделя сентября прошла тихо: погода стояла пасмурная, с моря тянуло низкой облачностью. За семь дней полк отходил четыре вылета, из них два впустую. А в первый день октября мы перегоняли машины на новое поле, шли на полутора тысячах, и слева по курсу открылась вода — широкая, свинцовая, с песчаными отмелями и длинными островами, поросшими лозой. Правый берег стоял над ней стеной, обрывистый и жёлтоватый.

Ее точно возьмут. Только от этого не легче, потому что платить за неё всё равно нам. Поле нам дали под Царичанкой, на луговине у Орели. Село называлось так же, как два соседних, все три на «-овка», и связные их путали всю дорогу.

Дождь пошёл в ту же ночь и лил двое суток. Полоса держалась за счет плотного дерна, а рулёжки накрылись за сутки: по ним ползали бензовозы и подводы, траву с корнем содрали колёсами, и дальше пошла размокшая глина.

Землянки нам достались готовые от какой-то тыловой части: три наката, нары в два яруса, а печек нет. Их Пахомыч добывал двое суток. Первую привёз с разбитой станции, вторую они с мотористами склепали из бочки из-под масла: вырезали зубилом дверцу, согнули колосник из арматуры, а трубу скатали из кровельного железа, содранного с разбитой водокачки, и стыки прихватили фальцем. Она сначала дымила так, что сидеть в землянке было невозможно.

Топили чем придётся: с Орели возили лозу и сухой камыш, у баб выменивали солому. Всё это давало огонь хороший, но недолгий. Уголь у нас был донбасский. Пахомыч, который таскал за полком мешок с вениками через три аэродрома, при отъезде выпросил на станции четыре мешка, и половина в них была не уголь, а штыб — угольная мелочь, которую там и за уголь не считали. В печке он прогорал за час.

Я взял пригоршню, помял, сходил к обрыву за глиной. Смешал на глаз, где-то на три части штыба одну глины, воды долил до состояния крутого теста, и к вечеру под навесом стояло десятка два чёрных шаров с кулак.

‐ Это что за навоз ты тут наделал? — Пахомыч стоял под навесом, заложив руки за спину.

‐ Пусть подсохнут хорошенько, и тогда гореть будут долго.

‐ Под навесом они