"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Второй раз мы с Артёмом пошли в одиннадцать. Задача была простая на словах: посмотреть дороги западнее города и доложить, что там. С высоты я узнавал город плохо, потому что ни разу не видел его целым.
В нем горели отдельные полосы и пятна, дым стоял столбами там, где было безветренно. Чёрных прямоугольников без крыш было столько, что я перестал их отмечать. По улицам с востока входили наши, я видел танки на перекрёстках и пеших вдоль домов.
Про Харьков я знал одно: этот раз последний. Больше его не отдадут. Одиннадцатого числа я себе пообещал, что возьмут через неделю ‑ из школьного курса это выходило само собой. Промахнулся на пять суток. А что там было в городе за эти два года и сколько людей в нём осталось к августу, понятия не имею. На дорогах западнее было пусто, а на юго-западной отходили колонны противника. Я передал квадрат и направление. Вот тут по нам и открыли огонь.
Зенитки стояли у переезда, две или три, малый калибр, и работали грамотно, с упреждением, не по мне, а по тому месту, куда я шёл. Рванул вверх и вправо, Артём ушёл вниз, и это его подвело: внизу его подхватили ещё и пулемётами.
‐ Пятый, я второй. Меня зацепило.
‐ Живой?
‐ Я живой. Машина тоже. Но бензином тянет.
Домой мы шли двадцать две минуты, и это время я держался рядом и смотрел на его правую плоскость у корня. Дыма не было. Он сел первым, зарулил, заглушился и вылез бледный как полотно.
Пробило бак в центроплане, у самой кабины. Две дырки затянуло само ‑ у бака под обшивкой слой сырой резины, её от бензина разносит, и она заплывает в пробоину изнутри. Но часть успела вылиться в отсек, и в кабине стоял такой дух, что Кондрат, сунувшийся туда первым, вылез и минуту стоял, отдуваясь.
‐ Тут бы искры одной хватило, ‑ он вытер руки. ‑ Ты чего тумблеры не выключал?
‐ Так я летел.
Заболотный пришёл, посмотрел, велел вскрыть люк и снять бак.
‐ Дырок сколько? Три. Затянуло сколько? Две. А третья почему нет? Потому что края рваные и лоскут загнуло внутрь. Вот вам и весь протектор, товарищи.
Он снял очки, протёр их подолом и ушёл к третьей эскадрилье, а Артём до вечера ходил вокруг машины и заглядывал в снятый бак с обоих концов.
Пахло от него так, что рядом не курили. Комбинезон он снял ещё на стоянке, а гимнастёрка под ним всё равно пропиталась, и к обеду его отправили к бочке. Он извёл на себя два ведра и тёр докрасна, а толку чуть. Нюра, проходившая мимо со свёрнутым полотнищем, остановилась и сообщила, что бензин из хэбэ не уходит вообще, придётся выбросить. Артём ответил, что вещь казённая и выбрасывать он ничего не будет. Гимнастёрку он потом вывесил на растяжку у землянки, где она провисела двое суток и всё равно пахла.
Вечером он сидел на бревне и в третий раз за месяц доводил надфилем свою пластинку из плекса. Я подсел, не понимая, что там еще можно делать.
‐ Ты её так насквозь протрёшь. Нормально же уже.
‐ Не протру, ‑ он посмотрел кружок на просвет. ‑ Тут ещё с этого краю неровно.
Я не стал спорить. Все хотелось спросить, кому это, но было ясно, что, как созреет, сам скажет.
Про Харьков объявили после ужина. Гуреев вышел из штабной землянки с бумажкой. Приказ прочитал дважды и после второго раза ещё пересказал своими словами: салют будет двадцатью залпами из двухсот двадцати четырёх орудий, и это второй такой за месяц.
Слушали его человек тридцать. Половина полка спала: с одиннадцатого числа, если не считать тех полутора суток без бензина, мы отходили по пять-шесть вылетов, и механики третьи сутки не вылезали из-под машин. Приёмник у связистов включили, но ставить его на ящик посреди поля никто не пошёл, и до салюта досидели немногие. Я в их числе. Залпы в приёмнике звучали так же глухо и далеко, как в начале месяца. В первый раз у меня щипало в глазах, а тут я поймал себя на том, что считаю, сколько нам ещё летать до темноты.
Кузьмин стоял рядом и в этот раз пилотку не снял.
‐ Ленка у меня в письме спрашивает, сколько городов осталось, ‑ он говорил, глядя в приёмник. ‑ Я ей отписал, что много. А сколько ‑ сам не знаю.
Дальше по моей памяти шёл Донбасс, потом осенью река, и там, кажется, будет несладко.
Двадцать четвёртого нам дали передышку: с утра надуло низкую облачность с дождём, и на вылет нас так и не подняли. Батя отправил полуторку на хутор за соломой. Землянки на новом поле рыла передовая команда за двое суток. Нары в них сколотили из чего нашлось, доска к доске, а матрацы остались с обозом на прежнем месте. Три ночи спали прямо на досках. Пахомыч поехал старшим, и меня взял за компанию.
Хутор стоял в балке километрах в четырёх. Восемь дворов, из них четыре целых. Немцы ушли оттуда в начале августа и явно спешили: у крайней хаты так и валялись ящики, распоротые мешки и телефонная катушка, размотанная до половины.
Народ вышел не сразу. Сперва мальчишка лет семи выглянул из-за плетня и спрятался. Потом появились две женщины, потом остальные. Всего человек пятнадцать, и мужиков среди них было двое: один совсем старый, второй лет сорока, с рукой на перевязи из мешковины.
Соломы они дали, сколько просили, и денег не взяли. Пахомыч всё равно оставил им три банки консервов и полмешка сухарей и наплел, что это не плата, а по учёту так надо. Старик оказался кузнецом. Он походил вокруг полуторки, потрогал задний борт, где у нас была накладка на проволоке, и высказался про эту накладку так, что Пахомыч обиделся и полез спорить. Кончилось тем, что старик вынес из-под навеса кусок железа и они вдвоём перекладывали накладку часа полтора, а я за это время в одиночку навалил полный кузов. Горн у мужика стоял под навесом холодный третий год: инструмент забрали в сорок первом, а молоток и одни клещи он закопал в огороде под грушей и теперь выкопал.
Мальчишка, которого