"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
На подходе я минуты полторы просто смотрел вниз. По двум дорогам сплошным потоком шли наши колонны. А прямо по стерне россыпью ползли танки, и орудия их были повёрнуты на запад.
‐ Кама, я Тополь. Юго-западнее вас группа, идут на колонны. До двадцати, высота две.
‐ Работаем, — Голубь не повысил голоса ни на полтона.
«Лаптёжники» шли двумя девятками и уже начинали пристраиваться в круг над головной колонной. Прикрытие висело выше и правее, и его было мало — четвёрка, может, шесть.
Голубь с Мезенцевым и Пётр связали верхних. Мы вчетвером свалились на строй. Я взял крайнего справа. Он был прямо передо мной, и стрелок начал бить метров с четырёхсот, задирая трассу. Я подошёл на двести, довернул, взял поправку по кольцу и дал короткую. Отвалился обтекатель с правой ноги, потом задымило под кабиной, он повалился на крыло, и для него все было кончено.
Я отвернул через верх и стал искать Артёма. Он был там же, где я его оставил, и работал сам. Ведомый пары, которую он выбрал, шарахнулся от него влево прямо в поле, а его собственный груз лёг метрах в трёхстах от дороги в лощину, и не задел никого. Второго Артём достал уже на выходе короткой очередью с полутора сотен, и тот полетел к земле, оставляя за собой полосу густого дыма — подтверждения на него, правда, потом не пришло, и мы его не записали.
Строй развалился. Дальше минут восемь они разбегались, а мы гонялись за ними, и всё это происходило прямо над нашими колоннами, на глазах у тысяч человек. Внизу с грузовиков махали руками. Кто-то, я видел, палил в небо из винтовки, только бы в нас не попали.
‐ Не гоняться! — Голубь всё-таки повысил голос. — Кто ушёл, того нет. Сбор над дорогой.
Домой пришли все.
‐ Слева места больше нет, я мерил. — Кондрат уже стоял с банкой и кистью. — Начну справа второй ряд, а то оно косо ляжет.
‐ Начинай. — устало ответил я.
В какой-то момент эти звезды стали терять для меня значимость. Разве что иногда я задавался вопросом, какая будет последней.
За третье августа полк сделал сорок восемь вылетов и потерял одного, да и того потом вернули: сел на брюхо в расположении наших танкистов, вылез и приехал к вечеру следующего дня на броне, в чужом комбинезоне и совершенно счастливый.
Четвёртого немец подтянул истребители, и над районом стало жарче. Пятого я за четыре вылета выстрелил раз шесть и не попал ни разу.
Про Белгород узнали в тот же вечер из дивизии по телефону. Гуреев вышел из штабной землянки, встал посреди поля, прочитал вслух, и, против обыкновения, второй раз читать не стал.
Около полуночи он прошёл по землянкам и всех поднял. Приёмник был у связистов, ящик с ободранным лаком. Его вытащили наружу и поставили на снарядный ящик. Народу набежало человек шестьдесят. Стояли в темноте, кто в чём, половина босиком, и слышно было, как в роще возятся птицы. Потом сквозь треск донесся голос, и все замолчали.
Читали приказ. Сказано было, что Москва будет салютовать сегодня в двадцать четыре часа двенадцатью залпами из ста двадцати орудий. До двенадцати оставалось ещё полчаса. Мы продолжали стоять, кто-то курил, несколько человек метнулись за сапогами. Потом началось, в приёмнике залпы звучали глухо и далеко, будто били в подушку, и между ними была ровная пауза. Я стоял между Кондратом и Артёмом и думал, что в школе про это была ровно одна строчка. Первый салют, август сорок третьего, Орёл и Белгород, двенадцать залпов. Кажется, за войну насчитали не одну сотню таких залпов.
Кузьмин рядом снял пилотку и держал её в руке, пока не кончилось. Артём смотрел на приёмник так, будто там можно было что-то разглядеть. У меня защипало в глазах, я проморгался и еще сильнее стиснул зубы.
Шестого вечером Батя разрешил выдать тем, кто отлетал, сто грамм. Наливал Спиридоныч, мерным стаканчиком, и держался при этом торжественно как никогда.
Восьмого мы перелетели на бывшее немецкое поле у Томаровки. Оно было большое и обжитое: полоса укатана, рулёжки отсыпаны щебнем, у капониров дощатые настилы. Всё это при отходе завалили так, что первые сутки мы в основном разгребали. Полосу перед уходом пробовали портить, но времени у них было мало, и вышло небрежно: две воронки в начале разбега, которые засыпали к вечеру, и одна ямина в стороне, куда всё равно никто не рулил. По краям стояли и лежали их машины. Три «юнкерса» без моторов, «мессер» без хвоста, срезанного явно своими на металл, что-то транспортное, обгоревшее до рёбер. И повсюду железо, жесть, банки, ящики, провода, тряпьё.
Я обошёл ближний скелет кругом и остановился.
‐ Жесть. — протянул я.
‐ Где жесть? — Кондрат обернулся. — Тут дюраль один, я уже смотрел.
Объяснять я ничего не стал и вообще пожалел, что открыл рот. Но рядом оказался Аркаша и немедленно вклинился: у них в инструментальном жестянщики именно так и ругались, когда лист вело коробом, слово это цеховое, старое, а Кондрат просто с листом не работал. Тот ответил, что он работал со всем. Спорили минут пять, и с той недели «жесть» пошла гулять по полку, а к концу августа так говорили уже все, включая Пахомыча, который, разумеется, слышал это ещё на автобазе.
Трофеев набрали от души и долго делили. Механикам достался инструмент, и Кондрат ходил счастливый с плоскогубцами, у которых ручки были обтянуты чем-то красным. Клава уволокла ящик немецких щёток по металлу и потом ими вычищала стволы, утверждая, что наши хуже. Пахомыч нашёл рулон толстой промасленной бумаги, разрезал на куски и раздал всем под матрац, объяснив, что от земли сыростью тянет и что об этом никто не думает, пока не заболит поясница.
Гуреев два дня ходил с блокнотом и переписывал бортовые номера с обломков, а потом вывесил боевой листок: тридцать одна машина, из них четырнадцать целых.
А в трёх километрах, в деревне, стояла целая баня. Деревни как таковой не было — половину сожгли, половину растащили на блиндажи. А банька уцелела, потому что стояла на отшибе у ручья и была маленькая и неказистая. После кубанского саманного сарая с каменкой из битого кирпича, где мы в июне топили по-чёрному, эта показалась нам роскошью. Сруб, чугунная дверца, полок в