"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

‐ А что он снял за пять дней? — Заболотный сложил листок вчетверо. — Тот наш лог он снял. Сорок штук на логу. А сегодня пошёл над нами. Разница есть?

Первого июля, ночью, ложную стоянку отбомбили.

Мы вылезли из землянок и смотрели с земли. Сначала повесили осветительные бомбы, потом пошли парами, минут двадцать, и гарью несло до самого поля. Рвалось хорошо: там были заготовлены бочки с отработкой и старая солома. Утром Заболотный уехал считать воронки и вернулся довольный: три макета разнесло совсем, у пяти посшибало плоскости. К вечеру их велено было поправить, и мы правили, потому что стоянка, которая после налёта не чинится, выглядит неправдоподобно.

Ночами по большаку проходили войска. Мы слышали это через рожь: гусеницы, потом машины. Днём на дорогах не было никого, а утром в лощине за Дубровкой под ветками стояло что-то длинное, укрытое рядами. Соседние поля заполнялись так же, как наше: за неделю в округе село три полка. И по вечерам, когда солнце уходило, с трёх сторон было слышно, как гоняют моторы.

За передок нам летать запретили. Ходили над своей территорией, прикрывали свои же аэродромы, а в эфир разрешалось работать только по тревоге — всё остальное время сидели на приёме. Молодых гоняли парами и четвёрками, стреляли по щитам на полигоне за рощей и заставляли рисовать по памяти силуэты. В первую очередь «фоккера», которого половина пополнения в глаза не видела.

Гуреев читал сводки, который день не происходило существенных изменений. Плужников однажды за ужином начал: «Вот когда начнётся…» — и сам осёкся. А я знал число. Пятое июля.

Сказать было некому. Я пробовал придумать, кому и как, и каждый раз упирался в одно: любой разговор кончается вопросом, откуда я это взял. Поэтому я делал, что мог.

‐ Кондрат. Мотор чтоб к третьему был весь.

‐ Он и так готов.

‐ Тогда просмотри ещё раз.

Он вытер руки.

‐ Командир, а чего третьего-то?

Я помолчал немного.

‐ Того, что четвёртого может быть поздно.

Кондрат покивал, слазил в мотор ещё раз, а через день я услышал, как он объясняет мотористу, что командир у него в штабе не последний человек и зря говорить не станет.

У Клавы в те дни работы было больше всех: на новых машинах пушки пришли в заводской смазке, и её выгоняли бензином. Она сидела под сеткой, мне поручила подавать ветошь.

‐ Меченый, а тебе никто не говорил, что ты вторую неделю злой какой-то?

‐ Не злой я вовсе.

‐ Ну не злой. — Она вытянула ленту, посмотрела на просвет и уложила обратно. — Ты ко мне четвёртый раз за неделю ходишь смотришь. И к Кондрату тоже. У тебя всё готово, Меченый, а на месте не сидится.

Я промолчал.

‐ Так перед вылетом ходят, — она прижала звено большим пальцем. — А его ведь нету.

Чернозём тут пылил не хуже кубанского, и к ночи опять начинался кашель. А рубец на лице к концу июня перестал тянуть совсем, и я про него забыл. В первый раз за год вспомнил, когда приезжал из дивизии фотокорреспондент. Снимали Голубя у новой машины, я попал в кадр с краю, и на снимке через всю левую половину лица шла белая полоса: вокруг загорело, а она нет. Я попросил отпечатать заодно и мне, фотокорреспондент записал фамилию в блокнот вместе с полевой почтой. Обещал прислать. Шуре карточка была обещана ещё весной.

Почта догнала нас двадцать девятого. Две недели полк не получал ничего, а потом привезли сразу мешок. Гуреев разбирал его до темноты. Мне досталось три письма, одно от матери.

Отвечал я вечером, на ящике за землянкой. Обычно у меня выходило восемь строк, из которых шесть ни о чём. На этот раз я начал стандартно. А потом сидел и добавлял. Про то, какая тут рожь — у нас, писал я, такой не было. Про берёзы, мальчишку с огурцами и прочее. Вышло полторы страницы.

Аркаша Зимин завёл тетрадку — сшил из накладных, чистой стороной внутрь — и переписывал туда в основном стихи из газет, с чужих листков, на слух. У Гаврилова была тетрадь потолще, и в ней, среди прочего, лежал переписанный от руки Есенин, страниц на двадцать, доставшийся ему в училище от соседа по койке. Гуреев про эту тетрадь знал и ни разу ничего по этому поводу не сказал.

У меня как-то спросили, могу ли наизусть что-нибудь рассказать. Я честно попробовал вспомнить хоть что-нибудь целиком и обнаружил, что не помню ни одного стихотворения до конца, кроме школьного, про дуб у лукоморья, да и там путался в середине.

Воду возили из деревенского колодца, к полудню она в бачке становилась тёплой и отдавала железом. Я намочил портянку, обмотал ею флягу и повесил на колу в тени. Через час фляга была практически холодная. А к вечеру я её уже не нашел, видно кто-то унёс. Потом многие стали делать так же, а Пахомыч пытался припомнить, где такое уже видел. Второго июля Батя собрал всех и объявил, что с завтрашнего дня полк в готовности номер два от рассвета и до темноты, дежурное звено — в номер один. Отлучаться с поля запрещено всем. На вопрос, что случилось, он не ответил.

Третьего Кузьмину наконец дали ведомого — сержанта Лапшина из последнего пополнения, тихого и очень старательного. Кузьмин увёл его к капонирам и до темноты чертил перед ним схемы прутиком по земле. Вечером Пахомыч, проходя мимо, придержал меня за рукав и махнул в ту сторону головой, мол, слушай. Кузьмин мурлыкал себе под нос, не разжимая губ.

Четвёртого было воскресенье, и день вышел очень длинный. С утра стояла духота, лётчики валялись в тени под сетями и резались в домино. Патрон перетаскал за день гильз больше обычного и сложил у землянки оружейников горкой; к вечеру её кто-то разворошил сапогом, и он собирал заново.

После обеда с запада стало погромыхивать. Далеко, ровно, без грозовых пауз. Все делали вид, что не слышат. Дежурное звено просидело в кабинах два часа и никуда не пошло.

Часов в шесть нагрянули тучи с юго-запада, и полчаса лило так, что от капониров до землянок бежали по щиколотку в воде. Потом начало парить. Заболотный походил по полосе, пощупал грунт и доложил Бате, что к утру будет нормально.

К ночи пошёл слух. Сначала его принесли из БАО,