"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Веники Пахомыч навязал ещё в мае: прошлогодние, августовские, кончились под Новый год. Берёзы тут нет, так что резал дуб — ходил трижды в лесополосу за дорогой. Кто-то присоветовал вербу и был послан. Ругался он всё это время, что дуб тяжёлый, после берёзового им махать — всё равно что лопатой, и запаха никакого. Связал штук тридцать и развесил попарно в тени, где они за месяц и дошли.

Пар был на грани терпимого. Первый ковш плеснули, не рассчитав, пара человек крепко выругались, потом обвыклись.

‐ Ложись. Не так. Головой к стене ложись, дурак, там прохладнее.

Пахомыч работал веником как по разнарядке, коротко и деловито, и попутно рассказывал про соседа, с которым судился из-за колодца. Колодец стоял ровно на меже, копал его ещё отец Пахомыча, а пользовались все, и когда сосед в тридцать девятом поставил сруб и навесил крышку с замком, дело дошло до сельсовета, потом до района, а потом война пришла.

‐ Вот вернусь — и первое, что сделаю, — он приложил веником так, что я ойкнул, — сниму этот замок и повешу свой.

‐ А колодец?

‐ А колодец мой. Я про то и говорю.

Кузьмин мылся с нами. Посидел внизу, у двери, попарился без веника и ушёл первым. Лезть к нему не стали.

Бельё в тот день выдали из прожарки. Я натянул рубаху на еще мокрое тело, вышел в предбанник, сел на лавку и минут пять просто сидел, ни о чём не думая, и слушал, как в сарае гогочут. Ноги были ватные, а в голове пусто. Спиридоныч притащил ведро с квасом и раздавал кружкой.

Ночью я проснулся сам и полежал и минут десять. Соображал, чего не хватает. Было слишком тихо. Тишине не верил никто. Плужников за ужином объявил, что немец просто отдыхает и что через день-два всё поедет обратно. Ему никто не ответил. Дежурное звено держали с рассвета, а Батя велел углубить щели ещё на полметра.

Оно так и не началось. Я не заметил, в какой именно день все закончилось. До последнего я был уверен, что нас тут и оставят: раз здесь ещё не закрыто, значит, и мы никуда. Одиннадцатого связной У-2 привёз пакет, и вечером Батя собрал командиров эскадрилий, а потом и остальных. Перебазирование к северу.

Собирались двое суток. Заболотный ходил со списком и переставлял чужие очерёдности погрузки, с ним не спорили. Разбитую в мае машину раскурочили на месте: сняли приборы, колёса, а остов оттащили за капониры трактором. Кондрат перебрал у «Ласточки» всё, до чего дотянулся, и трижды гонял меня по режимам, слушая мотор с земли.

Двенадцатого из дивизии пришла бумага с подтверждением по второму июня. Кондрат взял свою банку, залез на плоскость и нарисовал семнадцатую, а потом долго тёр большим пальцем нижний луч, который у него поплыл.

Пахомыч сам снял веники с навеса, перевязал по десять и уложил в мешок.

‐ Куда ты их? Там что, дуба нет?

‐ Там, может, и берёза есть, — он затянул горловину и завязал двойным. — А может, и нету. Ты вот знаешь?

Улетали с утра тринадцатого. Рыжее поле осталось внизу, в заплатах засыпанных воронок, с чёрным пятном там, где горел склад, и с тремя тёмными прямоугольниками у станицы, которые сверху были похожи просто на землю.

Шли с двумя посадками, и вел нас чужой Пе-2. Штурман обернулся к нам через свою турель, махнул рукой, и на этом наше знакомство кончилось. Держались за ним как привязанные, потому что карт севернее Ростова не было ни у кого, кроме Бати.

Под Батайском садились на поле, которое зимой было немецким. Заправлялись из бочек вручную, на это ушло два с лишним часа. Кормили из местного БАО: пшённый концентрат и чай, заваренный до черноты. Плужников заглянул в кружку и объявил, что похожей краской у них дома красили полы.

Второй перегон вышел длинным. Внизу пошла степь, потом балки, потом рожь, ходившая волнами от ветра. У Гаврилова затрясло мотор, он отвалил и сел в Миллерове. Догнал нас через двое суток, злой, с прогоревшей свечой в кармане.

Пришли пятнадцатого под вечер. Поле было при деревне Дубровке, в стороне от большака, и с воздуха я его не увидел до последнего, пока Пе-2 не пошел на разворот. Полоса шла вдоль ржи, капониры были вырыты и обвалованы ещё до нас, а за крайним стояла берёзовая роща — жиденькая, но берёзовая.

Передовую команду отправили на два дня раньше нас, транспортным Ли-2, и когда мы сели, Кондрат уже стоял у капонира, готовый принимать. Ему в том Ли-2 было плохо все три часа, и он ещё сутки поминал дорогу недобрым словом.

Эшелон пришёл девятнадцатого. Пахомыч обошёл поле, постоял у рощи и повесил свои дубовые веники под новым навесом. Насчёт берёзы ему в тот же вечер подсказали.

‐ Дуб для спины полезнее, — он подтянул шпагат на связке. — Берёза — она для запаху.

БАО тут был другой. Спиридоныча новый начпрод в первый же день попробовал забрать к себе на общую кухню, и у них вышел разговор, после которого повар остался при полку. Вечером он стучал черпаком по краю точно так же, как стучал под Абинской, и мерин оставался при нем. Как он попал в наш эшелон, Спиридоныч не объяснял никому, а в старом БАО, похоже, хватились не сразу. Кормили первые дни плохо, потом наладилось.

Народу и машин мы привезли мало, и Батя объявил это без всякого построения, у крыла крайней.

‐ Четырнадцать машин, исправных десять. Обещают довести до штата. В этот раз, похоже, доведут.

Длилось это две с половиной недели. Машины шли партиями, а Заболотный принимал и в тот же день гонял моторы. Двадцать второго Гуреев собрал всех после обеда и говорил про два года войны. Слушали вполуха, потому что в этот день пригнали сразу семь новых.

Двадцать четвёртого пришли три Ла-5ФН. Мотор у них был другой: вместо карбюратора — насос и форсунки в каждый цилиндр, бензин шёл прямо в мотор. Перегонщик сказал, что таких пока считанные штуки и что нам, считай,