"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Батя дал мне облетать одну. Пониженный гаргрот я видел ещё в марте и тогда от «эфки» отказался сам, так что дело было не в обзоре. Она шла вверх. Я поставил её на боевой разворот и вышел заметно выше, чем вышла бы «Ласточка», а потом повторил, потому что в первый раз себе не поверил. В итоге сказал Заболотному, что машина хорошая.
Одну отдали Голубю, вторую — Захарычу, третью — в третью эскадрилью. Меня никто и не спрашивал, и это было справедливо: в марте я отказался при всех, Батя такие вещи помнит. Я посмотрел, как её выруливают из капонира, и пошёл к «Ласточке».
Кондрат встретил меня с тряпкой в руке.
‐ Ну как?
‐ Вверх идёт лучше.
‐ И наша пойдёт, если ты её на четвёртой минуте душить перестанешь.
‐ Ты в марте про обзор что говорил?
‐ Что голову не отменяли. — Он полез под плоскость. — И сейчас скажу.
К вечеру Кондрат объяснял мотористам, что я от новой отказался сам, как в марте. Я не поправлял. Ложную стоянку начали двадцатого, километрах в шести к северо-западу, у Гнилого лога. Приказ пришёл из дивизии, а делали сами, вместе с БАО и с мобилизованными из Дубровки — бабы, старики и мальчишки лет по двенадцать.
Макет собирался из жердей и досок: фюзеляж — короб, плоскости — две доски враспор, обтянутые чем придётся, хвост — фанерка, если находилась, либо обрезки от ящиков. Сверху всё это мазали грязью и присыпали землёй. Издали получалось похоже, вблизи — сарай, и никого это не смущало.
Заболотный обошёл первые три и остался недоволен.
‐ Стоят ровно. Кто у нас так ровно ставит? Никто. — Он снял очки и стал протирать их подолом. — И следов нет. Самолёт что, сам на место пришёл?
Следы делали трактором и полуторкой: гоняли по кругу, к каждому макету и обратно, через день добавляли новые. Двоих из БАО посадили там жить, с ведром и с дымовыми шашками, чтобы по утрам над стоянкой поднимался дымок, будто греют моторы. Ночью зажигали фонари.
Мальчишки из Дубровки лезли под руку и таскали жерди. Одного, лет десяти, Пахомыч приставил к делу и через два дня уже учил его держать топор, а тот носил ему в кепке ранние огурцы и не брал за них ничего.
Двадцать шестого Гуреев вслух читал бюллетень по маскировке: на Кубани построили двадцать шесть ложных аэродромов, а один, у Славянской, немцы отбомбили тридцать четыре раза. Прочитал, как всегда, дважды.
Настоящее поле в это время закапывали. Капониры углубили, землянки перекрыли в три наката, машины растащили по краям, к самой роще, и накрыли сетями. Их натягивали не над каждой отдельно, а полосами, вместе с кустами и стогами. Ездить велено было по одной старой колее.
Немец приходил смотреть на нас каждый день. «Юнкерс»-разведчик летел высоко, с земли был виден след и точка в его начале. Первый раз нас с Артёмом подняли по звонку с поста ВНОС, когда он был уже над полем, и мы полезли за ним, отстав по высоте на добрую тысячу.
Так высоко и так надолго я до этого не забирался. Выше шести тысяч ручка становилась ватной, мотор на второй скорости нагнетателя тянул уже с усилием. В маске под подбородком набралась вода. Фонарь изнутри покрылся налётом, я тёр его перчаткой и сделал только хуже. Мы висели на шести двухстах, а он шёл выше и ушёл на северо-запад, не меняя курса и, по-моему, вообще нас не заметив.
‐ Пятый, я второй, — Артём был обиженный. — Я до него метров четыреста не дотянул.
‐ Успокойся, до него была тысяча.
Когда я вылез, постоял у колеса, держась за него, пока бедро не отпустило.
Заболотный к вечеру разложил на ящике листок, где у него было выписано время.
‐ Двадцать третьего в одиннадцать сорок. Двадцать четвёртого в одиннадцать тридцать пять. Двадцать пятого в одиннадцать пятьдесят. Заходит с юго-запада, уходит на север. Спрашивается: когда он придёт завтра? — Он подождал. — Правильно, около двенадцати.
‐ Значит, наверху надо быть в половине двенадцатого, — сказал я.
‐ А взлетать в одиннадцать.
Двадцать шестого мы взлетели в одиннадцать ноль пять и двинулись не в его сторону, а на восток, чтобы потом прийти со стороны солнца. Набирали двадцать три минуты. К семи с половиной я перестал чувствовать пальцы, хотя внизу стояло за тридцать. Изо рта в маске шёл пар, снаружи было тихо и очень светло, небо над головой стало тёмно-синим, как под вечер.
Мы висели и ждали.
‐ Пятый, я второй. Ниже нас, правее градусов на тридцать. Идёт от лога.
Я смотрел туда и не видел ничего. Солнце било в левую половину фонаря, и с той стороны плавало белое пятно, которое не уходило, сколько ни моргай. Внизу лежала жёлто-зелёная равнина, разлинованная межами, и на ней ничего не двигалось.
‐ Веди, — я довернул за ним. — Я сзади.
Он свалил машину влево и пошёл вниз с разворотом, и только на выводе я увидел то, что он наблюдал уже минуту: «юнкерс» с длинным остеклённым носом, идущий ровно и не спеша, как будто ему тут ничего не грозит.
Артём подошёл сзади снизу, ближе, чем выбрал бы я, и дал две очереди подряд. Правый мотор задымил сразу, густо и черно. Стрелок запоздало огрызнулся один раз, и мимо, а потом «юнкерс» опустил нос и пошёл вниз всё круче, вываливая за собой дым, и уже за нашей спиной вошёл в землю за дорогой на Скородное. Никто не выпрыгнул.
Я не выстрелил ни разу. Артём молчал всю дорогу домой, зарулил, заглушился и остался в кабине. Я подошёл, когда он уже вылезал.
‐ Товарищ лейтенант, а если вы тоже стреляли?
‐ Не стрелял я. Мне и не надо было.
Он постоял, посмотрел на свою машину и полез рукой в нагрудный карман, но ничего оттуда не достал. К вечеру пост ВНОС передал место падения и что горело до темноты. Батя вызвал Ситникова, спросил, первый ли у него в воздухе, и записал в тетрадь. А когда тот ушёл, повернулся ко мне.
‐ Второй раз пусти его раньше.
Одного я не понимал и спросил