"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

А потом я вспомнил колонну Мелешко.

В той колонне через две недели завёлся бронетранспортёр, а через три — мотоциклисты, и рассказывал Мелешко чистую правду. Всё, что я знал про Петра, я знал из рассказов за столом, которые не слушал. Оттуда же я знал, что он воевал с сорок третьего.

Так что ничего я не знал, сплошные ошибки.

— Ты о чём думаешь?

— О пшёнке.

— Врёшь, — определил Пётр и не стал допытываться.

Полина застала нас на крыльце в тот же вечер, когда шла со двора с ведром.

— Сидим?

— А что? Нельзя?

— Ты, Соколов, ему кто? — Она поставила ведро. — Третью неделю гляжу: и воду ему, и бумагу, и на перевязку под ручку. Нянька при нём.

— Мы однополчане.

Мелешко на другой день допытывался о том же, только грубее.

— Родня, что ль?

— Нет.

— А чего тогда?

— Вытащил — значит, доделывай, — ответил за меня Пётр с соседней койки. — Он у нас такой. Ерёму, говорят, два раза выдёргивал.

— Кто говорит?

— Да все у нас.

Смотрела меня Гуляева двадцать второго, до всякой комиссии и без свидетелей.

Гоняла меня по палате туда и обратно, велела присесть — я присел и встал, и на втором разе повело. Рану посмотрела в трёх положениях, помяла бедро, велела напрячь ногу.

— Заживает как на собаке, — подытожила она. — Мышца просела. Восстановишь ходьбой.

Потом взялась за глаз.

Водила карандашом от виска к носу, заставляла следить и не поворачивать головы. Левый косил на свет по-прежнему и к вечеру слезился, и она это увидела сразу.

— Давно у тебя так?

— С лета. С той же истории.

— Летал потом?

— Летал, пока не сбили.

— И как ты дистанцию берёшь одним глазом?

— По кольцу прицела. Считаю, когда он в кольцо влезет.

Гуляева отложила карандаш и посмотрела на меня своим взглядом — тем, каким смотрят на прибор, который вдруг заговорил.

— Твоя лётная комиссия про это знает?

— Знает. Пропустили.

— Это потому что вас там мало. — Она собрала карандаши в стакан. — Комиссия послезавтра. Я доложу как есть, и про ногу, и про глаз, а решают трое, и я там одна из трёх. Только ты, лейтенант, имей в виду: глаз этот тебе ещё скажет своё слово.

Комиссия сидела в перевязочной, за столом, накрытым простынёй вместо скатерти.

Трое: начальник госпиталя, военврач второго ранга, немолодой и простуженный; Гуляева сбоку; третьим — ординатор из соседнего отделения, который за всё время не поднял головы от бумаги. Полина стояла у стены с папкой и подавала карточки по очереди.

Меня завели, велели раздеться до пояса и пройти от двери к окну и обратно.

— Ещё раз. Не хромай нарочно.

— Я не нарочно.

Гуляева доложила по своей бумаге: ранение бедра сквозное, срок, заживление; ожоги ладоней; рубец лица старый, зарубцевался; левый глаз косит на свет, слезотечение к вечеру. Начальник слушал, глядя в стол, и переспросил один раз.

— Летает?

— Летал до последнего вылета.

— Значит, и дальше будет. — Он взял ручку. — Годен к строевой. По лётной годности пусть его свои смотрят. Выписать первого октября, направить в часть.

Ординатор расписался, так и не подняв головы. Полина подала следующую карточку.

Заняло это минуты четыре.

Петру комиссия отвела ещё месяц. Торговался он потом в проходе с одной Гуляевой, как Прошин за сахар, и выторговал три недели.

Двадцать восьмого пришло распоряжение из полка — прибыть по выздоровлении на новое место, номер полевой почты прежний, а стоянка другая. Ни слова о том, зачем и почему меняется стоянка.

Кондрат в приписке был откровеннее: «Ласточку сдаём. Придут новые, с воздушным мотором. Приезжай скорее, командир».

Я прочёл это Петру вслух, на крыльце.

— Воздушный, — он пожевал губами. — Значит, звезда впереди. Тяжёлая будет на носу.

— Или лёгкая.

— Не бывает таокго.

Мы посидели. За плетнём кто-то опять вёл лошадь — её водили каждый вечер в одно и то же время, и я так и не выяснил, чья она.

— Ты когда уезжаешь?

— Первого.

— А я через три.

— Догонишь еще.

— Ага, — он щёлкнул костяшками. — Слышь, Сокол. Ты там мне место придержи.

— Какое место?

— Да любое. Только рядом.

Первого октября меня выписали, и до полка я добирался двое суток.

Сперва попутной полуторкой до станции. Шофёр вёз бочки с солидолом и всю дорогу рассказывал, как у него в июле свели скат — прямо из-под машины, пока он спал в кабине, — и как он его потом нашёл у соседа по гаражу, и сосед объяснил, что подобрал на дороге. Потом полсуток на станции. Там я съел свой сухой паёк за один присест, а после ходил кругами возле кипятильника и думал только о том, дадут ли в полку ужинать тем, кто прибыл после отбоя.

Новое место было хуже старого.

Ни станицы, ни садов. Разъезд с водокачкой, за разъездом поле под стернёй, за полем балка, и по краю балки — землянки, свежие, с сырыми накатами. Ветер шёл ровный, восточный, без пауз, и к вечеру у меня начало стягивать рубец. На холоде он всегда тянул: будто под кожу продели нитку и потихоньку вытаскивали.

Кондрата я нашёл у капонира, который он же и рыл.

— Здоров, командир.

— Здоров.

Он воткнул лопату, обтёр ладонь о ватник и сунул мне. Ладонь была холодная и мокрая от глины.

— Худой ты стал.

— Кормили так себе.

— Ну это да, — согласился он и полез в карман за махоркой. — А хромаешь чего?

— Хожу я. Хромаю только когда гляжу, что кто-то смотрит.

Ласточка стояла тут же, под сеткой, вымытая, с подновлённым лаком. Первую мою в августе бросили в степи с оторванной плоскостью. Эту пригнали в сентябре, и Кондрат перенёс на неё имя, никого не спросив. Я подошёл и постоял у неё, как стоят у чужой машины. Внутри ничего не шевельнулось, и это было немного обидно.

Сдавали мы старые машины пятого числа.

Приехал за ними приёмщик из учебного полка, воентехник второго ранга с папкой и с таким лицом, будто ему всё это уже надоело в прошлом году. Он ходил вдоль строя ЛаГГов, лазил под плоскости, стучал костяшкой по обшивке и слушал звук.

На Ерёминой машине он застрял надолго.

Ту самую собирали в августе за одну ночь, при трёх коптилках и одной переноске на