Повелитель Хаоса. Том 2 - Илья Соломенный

А ещё я снова видел струны. Не нужно было даже сосредотачиваться: вся долина была сплетена из тонких изумрудных нитей, мягких и спокойных, ровно пульсирующих. Никакого хаоса, никакой агрессии — тихая, старая био-аномалия, которая, кажется, просто спала здесь веками.

Я попробовал двинуться.

И полетел!

Не по течению, как раньше, а сам! Куда хотел! Я рванул вверх, к висящим валунам, облетел один, другой, нырнул вниз, к самому туману, пронёсся над вершинами дубов так низко, что, будь у меня тело, ветки хлестали бы по лицу. Развернулся над летящим ручьём и помчался вдоль него, обгоняя течение.

Я летал!

По-настоящему! Как во сне, как в детстве, когда снится, что прыгаешь с крыши, а вместо того, чтобы упасть, взмываешь в небо!

Если бы у меня был рот — я бы, наверное, орал во всё горло от восторга.

От этих невероятных ощущения я на какое-то время забыл, нахрен я вообще тут оказался — и просто летал! Взмывал к бледному небу, падал к туману, кружил между камнями. Огоньки, плывущие по небу, при моём приближении разлетались в стороны, как испуганные рыбки, а потом снова собирались в стайки.

И только когда я поднялся особенно высоко, к самому краю бледно-зелёного неба, я заметил, что там, где долина заканчивалась, воздух выглядит иначе.

Он… дрожал.

И чем ближе я подлетал к краю долины, тем тоньше становились струны.

Изумрудные нити, из которых было сплетено всё вокруг — туман, дубы, камни, летящий ручей — редели, истончались, уходили в стороны, будто ткань, которую распустили по краю. Туман внизу рассеивался, дубы становились ниже, корявее, а потом и вовсе пропали. Последние камни висели в воздухе неподвижно, не поворачиваясь, словно их тут забыли.

А впереди была стена.

Будто сам воздух в какой-то момент просто… заканчивался. Мутная, чуть маслянистая поверхность, похожая на плёнку мыльного пузыря, растянутую от земли до неба, насколько хватало глаз. Она едва заметно дрожала, и по ней пробегали тусклые радужные разводы. А за ней не было ничего — темнота.

Это и есть пелена?..

Дмитрий описывал её как «ледяной ветер над обрывом» — и от неё действительно тянуло холодом. Не таким, как зимой или из холодильника, а каким-то… внутренним. Будто холод шёл не снаружи, а прямо изнутри меня самого.

Я завис перед ней.

«Не лезь сквозь, — всплыл в памяти голос Дмитрия. — Ни в коем случае! Просто посмотри».

Ну, я и не лез — просто смотрел.

А потом… не удержался. Вытянул руку, которой у меня не было, и коснулся этой Пелены.

В тот же миг в меня волной хлынул холод.

И вместе с ним пришло ощущение, которое я узнал мгновенно — то самое, что было под вязом, когда я держал в ладони нексус и меня затягивало внутрь! Бесконечность! Темнота, в которой тонешь, растворяешься, перестаёшь понимать, где ты и есть ли вообще какой-то «ты». Где-то на самом краю сознания мелькнули образы — что-то огромное, медленное, древнее, ворочающееся в этой темноте…

Пустота!

А потом пришло второе ощущение. И его я узнал ещё быстрее.

Падение.

Тот самый рывок, когда под ногами исчезла опора и нас с Дашей и Владом затянуло в раструб стеклянного дерева. Тот же провал желудка, то же чувство, будто тебя протаскивают сквозь игольное ушко. И сладковатый запах жжёного сахара, который я помнил до сих пор.

Это было то же самое! Такой же (или похожий) путь, по которому я прошёл восемь месяцев назад!

Темнота за Пеленой вдруг дрогнула. На долю секунды мне показалось, что где-то в самой её глубине мелькнул рыжий отсвет — тусклый, далёкий, как огонь в окне на другом конце поля…

А потом меня рвануло назад.

Я открыл глаза — свои настоящие глаза. Над головой — откинутая крышка капсулы, сиреневый кристалл, потускневший до едва видимого сияния, и белый потолок лаборатории. Где-то сбоку часто пищал какой-то прибор.

А надо мной нависало тёмное лицо с матово-чёрной маской на нижней половине.

— Андрей? — голос Дмитрия был спокойным, но глаза над маской внимательно, цепко изучали моё лицо, — Андрей, ты меня слышишь? Сколько пальцев?

Он показал мне «фак».

— И вас туда же… — прохрипел я. Во рту было сухо, как в пустыне, — Что… Почему вы меня выдернули?

— Пульс подскочил до ста восьмидесяти. И энцефалограмма пошла так, что у меня монитор чуть не сгорел, — Дмитрий выключил писк прибора и снова посмотрел на меня, — Ты как себя чувствуешь? Что там произошло?

Я прислушался к себе. Голова чуть кружилась, но во всём теле стояла странная, звенящая лёгкость. А в пальцах всё ещё покалывало от того холода. Из носа, кажется, опять текло — я провёл рукой и увидел на пальцах кровь.

Но в остальном…

— Охрененно! — выдохнул я и, не выдержав, рассмеялся.

Дмитрий удивлённо приподнял бровь.

— Охрененно?

— Да! Я… Я летал! По-настоящему! Через пол-Москвы, а потом в аномалию, в Коломенском! А там… — я рывком сел в капсуле, и голова тут же отозвалась болью, но мне было плевать, — Я ВИДЕЛ её! Пелену! На самом краю! Я её видел!

Глаза над маской медленно расширились.

— Видел? — очень тихо спросил Дмитрий.

— И коснулся, — добавил я, — Совсем чуть-чуть. И почувствовал, что за ней. Холод, Пустоту — всё, как вы рассказывали!

Я замолчал, подбирая слова.

Про рыжий отсвет в темноте я говорить не стал. Как и про запах жжёного сахара, и про то, что это ощущение было мне знакомо. Это я оставлю себе.

К тому же…

К тому же где-то внутри уже скребло сомнение. А что, если всё это было просто сном? Обычным сном, собранным из кусочков моей собственной памяти? Падение в раструб, нексус под вязом, рассказы Дмитрия у пруда — всё это лежало у меня в голове, и капсула вполне могла просто перемешать это и показать мне. Я ведь лежал в машине для снов. И кто сказал, что мой мозг не нарисовал мне то, что я хотел увидеть?

Но ощущение было слишком настоящим. Слишком… знакомым.

Я выбрался из капсулы и, пошатываясь, сел на ближайший стул. Дмитрий тем временем уже стоял у мониторов, листая графики на одном экране, потом на другом, потом снова на первом.

— Вот, — бормотал он, тыкая длинным пальцем в экран, — Вот здесь. И вот