Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов

Я одним глотком допил кофий, отодвинул пустую чашку и устроился поудобнее.

Солнце ещё высоко, до дома успею. А дела… Дела подождут. Никуда не денутся.

Собрались домой мы в итоге только к вечеру.

Я ещё за обедом решил, что сразу после еды попрощаюсь с хозяином и поеду домой. Потом допивал пиво, слушал Сабурова, болтал с исправником…

Его живо заинтересовала история с ордой, причём та, что напала на Порхов, интересовала его куда больше, чем та, от которой я отбивался у себя в деревне. Ну, неудивительно. Его вотчина всё же. Когда я наконец посмотрел на солнце, пришлось подниматься, пока не нашлось очередного повода задержаться ещё ненадолго. Следовало поспешить, если я хотел добраться до темноты.

Петри принял известие об отъезде безо всякого воодушевления, но спорить, разумеется, не стал. Отправился за лошадьми, а я забрал свои вещи и чемоданчик с деньгами.

Уезжать не хотелось и мне.

Пиво тут было совершенно ни при чём. Ну, почти. Одной кружкой я, конечно, не ограничился, но дело было не в этом. Просто у Сабурова оказалось на редкость хорошо. Я просто ел, пил, разговаривал и не думал о том, как выгляжу со стороны и правильно ли меня поймут.

За короткое время пребывания в Петербурге я уже успел от этого отвыкнуть. Там даже с Бергером приходилось держать ухо востро. Человек он хороший, но разговор запросто мог свернуть так, что за дружеским приглашением обнаруживалось какое-нибудь дело. А уж с остальными… Порой выслушаешь самую обыкновенную любезность и потом ещё с полчаса думаешь, что тебе на самом деле хотели сказать.

Здесь же Сабуров звал к столу, потому что хотел накормить. Спрашивал о ружье, потому что ему было интересно. Обещал отдать деньги — и отдавал, не заставляя напоминать и объяснять, зачем они мне понадобились.

Я стоял возле Буяна, затягивал ремень на поклаже и вдруг понял, что именно по этому и соскучился. По возможности не искать второго смысла в каждом слове. По этой вот незамысловатой провинциальной честности, над которой ещё недавно, наверное, сам бы посмеялся.

Сабуров вышел нас проводить.

— Ну, бывай, Сашка. Про Порхов не забудь.

— Не забуду. Заеду, как собирались.

— Вот и ладно. Счастливо добраться!

Я поднялся в седло. Петри уже ждал верхом. Вид у него был такой, что предлагать остаться ещё на одну ночь я не рискнул бы даже в шутку — согласится, а потом не вытащишь.

Поблагодарив хозяина, я тронул коня.

* * *

Обратно ехали быстро.

Солнце ещё держалось над лесом, но тени уже вытянулись поперёк дороги. Под деревьями стояла вечерняя прохлада, и там, где днём я без труда разглядел бы валежник и кусты, теперь приходилось приглядываться.

Очень хотелось успеть до темноты.

Все мои заслуги и похождения не делали дорогу безопаснее. Можно сколько угодно крошить некромантов, раскрывать заговоры и останавливать орды. А потом задумаешься в седле, из кустов прыгнет мёртвый волк — и всё. Ни саблю выхватить, ни Даром толком воспользоваться не успеешь.

Обидно будет после всего пережитого сдохнуть из-за того, что засиделся за пивом.

Я поправил двустволку и посмотрел на Петри. Тот уже не вздыхал по оставленному позади гостеприимному дому. Ехал, внимательно оглядывая обочины, и время от времени чуть поворачивал голову, прислушиваясь.

На открытых участках мы шли бодрой рысью. Возле поворотов и там, где лес подступал вплотную, пускали коней в галоп, желая быстрее проскочить опасное место. Буян шёл охотно, словно и сам предпочитал закончить дорогу до того, как совсем стемнеет.

Разговаривать не тянуло. Пиво давно выветрилось, есть и пить тоже не хотелось. Хотелось увидеть за поворотом деревню и оказаться под надёжной защитой частокола и фальконета.

Когда впереди показался частокол, я невольно выдохнул.

Успели.

В Малое Днище въехали уже в сумерках. Над крышами ещё светлело небо, но на улице лица встречных приходилось разглядывать. Из дворов тянуло дымом и запахом готовящейся еды, где-то закрывали ворота, переговаривались мужики, брехал старый пёс.

Я спешился и передал повод Петри.

— Займись конями. Вещи потом занесёшь.

Он принял Буяна, а я поправил саблю, забрал из сумы саквояж с деньгами и направился к дому. После быстрой езды ноги немного затекли, и пройтись было даже приятно.

Но рядом с церковью я вдруг стал свидетелем прелюбопытнейшей картины и даже замедлил шаг.

На лавке перед церковью сидел отец Спиридон. Без рясы, в одной рубахе, чуть подавшись вперёд. Позади него стояла Настасья и водила ладонями по его спине. Медленно, от плеч к пояснице, задерживаясь то с одной стороны, то с другой.

Я остановился.

Спиридон что-то негромко сказал. Она наклонилась к нему, ответила — слов я не расслышал — и снова положила ладонь ему на плечо.

Надо же…

Пока я по столицам разъезжал, здесь, оказывается, тоже время даром не теряли.

Мысль была настолько мерзкой и настолько неуместной, что я сам себе удивился. Следом под рёбрами неприятно кольнуло, и я с изумлением понял: ревную.

Ещё этого не хватало.

Я хмыкнул и пошёл к лавке, уже не стараясь ступать тише.

Настасья подняла голову первой.

— Ой…

Она убрала руки и отступила от Спиридона так поспешно, словно я застал их за чем-то предосудительным. Священник обернулся и быстро поднялся, одёргивая рубаху.

Почему-то это мне совсем не понравилось.

— Добрый вечер, отче. Добрый вечер, Настасья.

— Здравствуйте, Александр Алексеевич, — ответила она.

Даже в сумерках было заметно, что девушка покраснела. Она посмотрела на Спиридона и потянулась за своей торбой, лежавшей на лавке.

— Мне уж идти пора. Поздно.

— Благодарствую тебе, — сказал священник. — Очень помогла.

Настасья кивнула, перекинула торбу через плечо и быстро ушла, шелестя разноцветной юбкой.

Я проводил её взглядом. Хотелось остановить, спросить что-нибудь, но ничего подходящего в голову не пришло. Не хватать же за руку с требованием объяснить, отчего она вдруг так спешит.

Я повернулся к Спиридону.

Тот уже успел оправиться от смущения. Стоял спокойно, только изредка поворачивал плечом, будто проверял, не мешает ли ему рубаха.

— Я смотрю, вы уже познакомились поближе?

Священник хмыкнул и осторожно отвёл локти назад.

— Да вот мужикам помогал. Спину свело так, что хоть криком кричи. Ни согнуться, ни выпрямиться. А Настасья руками поводила — и как рукой сняло. Сейчас вот стою и не верится даже.

Он ещё раз подвигал плечом, уже свободнее, и довольно выдохнул.

Я нахмурился.

— Руками поводила? Это как? Со спиной к лекарю надо, отче. Кто ж руками лечит?

Спиридон