Путь в пустоте - Данила Скит

Эсхекиаль в ужасе таращился на руку. Он закричал бы, но горло тоже засохло.

— Кто здесь? — услышал он за дверью.

Настал его черед.

— Логинов Эсхекиаль Васильевич. Сорок два года. Кажется, он монах… секунду.

— Откройте дверь. Сколько он здесь находится?

— Около месяца. Анамнез схожий.

— Месяц? Так долго?

— Да, оказался покрепче остальных.

Послышался грохот проворачиваемого замка и дверь отворилась. Эсхекиаль испугался и метнулся к дальней стене, впечатавшись в мягкий войлок. Вцепившись в белую ткань до крови, он шумно вдохнул горячий воздух ноздрями. Очень горячий, словно раскаленная лава. Вода в унитазе закипела.

Первым вошел невысокий мужчина в белом халате, с уставшим задумчивым взглядом. За ним следовала женщина, с черным пучком на голове и широких очках, тоже вся в белом. Он помнил их, или нет? Может, они и представлялись ему, но горячка стерла все имена в его памяти. Ни одно из этих лиц Эсхекиалю не было знакомо. И ничего в этой тюрьме, кроме белого цвета.

Белый… будь он проклят.

Два медбрата, на голову выше обоих врачей, встали у них за спиной.

— Зарос весь. Нужно привести его в порядок, — произнесла женщина-врач.

— Они не дают к себе прикоснуться, да и организм истощен… гигиенические процедуры могут навредить.

— От ванны еще никто не умирал. Посмотрите, какой он лохматый.

Эсхекиаль и правду покрылся огромной шапкой растрепанных волос, борода спуталась и доходила почти до груди. Он не растил ее, она сама устремилась вниз, когда началась лихорадка. Сейчас он был похож на пещерного человека, впервые увидевшего себе подобных.

— Лихорадка очень сильная, — пояснил мужчина, — Делать сейчас что-то не имеет смысла. Нужно сначала сбить температуру, но ни один препарат не дал результата.

— Парцелин пробовали?

— В первую очередь.

— Цифровые эргономы? Холодовые кодировки?

— Ничего не помогает.

— Хм… какая у них температура тела?

— Пятьдесят четыре градуса.

— Сколько? — женщина спустила очки с переносицы и посмотрела на коллегу, как на умалишённого. — Вы, наверное, имели ввиду сорок четыре? Что уже невероятно.

— Нет, я имел ввиду ровно столько градусов, сколько сказал.

Женщина повернула голову, окинув Эсхекиаля холодным взглядом — от кончиков пальцев на ногах до взлохмаченной макушки большой головы, болтающейся на тонкой шее, словно спелая дыня.

— Я хочу убедиться, — сказала она.

— Нет… нет… — прохрипел Эсхекиаль, подняв руку, будто мог остановить их. — Уходите… сейчас же…

Уходите, вы превратитесь в пыль.

Он чувствовал, что температура повышается с каждым днем. Боялся, что однажды одна убьет его. Спалит в горячем огне, заставит кровь в жилах свернуться и забить сосуды. Но он почему-то не умирал, раскаляясь все сильнее и сильнее. Теперь и вода кипит.

Эсхекиаль догадывался, почему так происходит. Чем дольше они его окружали, чем ближе подходили, тем горячее он становится. Тени плясали вокруг смертельным хороводом, но жар плавил их, словно пламя твердые глыба льда. Тени отступали и пробовали снова. Отступали и пробовали. Слабые тени. Никчемные. Не могут справиться даже с немощным скелетом, то и дело забывавшим собственное имя.

Потом они исчезли — наступило затишье. Слабые тени устали бороться с его лихорадкой. С тех самых пор температура застыла на одной цифре.

Сейчас она подскочила вновь. Резко, рвано, ужасающе.

Пришла новая Тень, в ужасе догадался Эсхекиаль. Она страшнее, чем остальные.

— Там, — Эсхекиаль указал дрожащим пальцем на то, чего и сам не видел за широкими спинами медбратьев. Там скрывался некто, знающий: потом монах будет сильнее, чем сейчас.

— Что? — спросил доктор, неловко оглянувшись. — Куда он показывает?

— Бредит.

— Нет… там… — Эсхекиаль знал, что скоро они увидят сами. Настало время, когда они все увидят.

Последний рваный вдох, упавший в горло раскаленным свинцом, и он услышал грохот металла, вонзившегося в холодный мрамор. Эсхекиаль заметил стальное копыто, проломившее каменный пол. Тот разлетелся мелкой крошкой в разные стороны, ранив одного из медбратьев.

А дальше время замерло на месте, реальность отдалилась, и Эсхекиаль слышал только истошные крики, глухие, словно они доносились сквозь толщу мутного стекла. Женщина с пучком на голове обернулась назад — к проему двери, где лежали раненые медики. Из ее ушей текла кровь. Падала вниз она так же медленно, как и все остальные, хотя врач успел забиться в угол и схватиться за голову.

Это не время медленное, в ужасе подумал Эсхекиаль, это я слишком быстрый.

Оглушительный рев сметал стены и перепонки в ушах. Женщина закричала, размазывая кровь по щекам.

— Муааррр! — рык гигантского животного выбил облако пыли из белоснежных стен его тюрьмы.

В комнату лился ослепительный свет из коридора, и сейчас яркие лучи солнца очерчивали стальные свинцовые бока, которые только-только становились видимыми. Солнечных лучей становилось все меньше — плоти все больше. Сначала они проходили насквозь невидимую тень, прозрачную, все равно что воздух, но потом начали застревать в грузном теле, как занозы.

Чем сильнее жар, тем плотнее тень. Моя лихорадка заставляет их обретать плоть. Зачем? Лучше бы я не видел их, лучше бы они ходили мимо и убивали тихо.

За грузным телом проявились угольные копыта. Они оставляли черные пятна копоти на сером мраморе. Наливаясь тяжестью, свинцовые бока огромного быка ломали проем и стены. Животное перевалилось с копыта на копыто и тряхнуло массивной головой, пытаясь сбросить с себя болезненный морок. Огромные ноздри сжимались и разжимались, выдыхая зеленый пар. Единственный рог, росший из широкого серебряного лба, раздваивался примерно посередине и расходился в разные стороны. Глаза животного были налиты кровью. Копыта били о пол, выламывая куски из твердого мрамора. Бык посмотрел прямо на Эсхекиаля и заревел вновь. Он его ненавидел. Эсхекиаль — источник нестерпимой боли. Он — единственный, кто может его изгнать. Убить боль, раздавить жалкие кости!

В груди запекло. Волосы на голове Эсхекиаля встали дыбом и вспыхнули оранжевым огнем. В комнате стало светлее, чем на чистом снегу в самом разгаре солнечного зенита. Это было ослепительно-белое свечение, совсем ни на что не похожее.

— Ааарркхр! — прорычал здоровенный бык, в последний раз ударил копытом о камень и ринулся вперед.

Перед взором возникли пепельные дома, словно сотканные из мечтаний и слез, и глаза, что смотрели из голых костяных глазниц. Атомный взрыв уносил их вместе с его лихорадочными снами.

В момент, когда бык ринулся вперёд, ядерное свечение уже достигло конца комнаты. Из глубины поднималось нечто, что превращало его сны в объективную реальность. Свечение поглотило тела, испаряя телесные жидкости, раскаляя воздух добела. Он даже не увидел их смерти, и криков тоже не услышал. Комната раздула стены и треснула. Морда быка исказилась в гримасе ярости и боли,