"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра стояла и складывала.

Так не глядят ни на хорошенькую адептку, ни на пустое место. Так узнают человека, которого застали за работой. Из всей залы — из шестидесяти вежливых спин, из Совета, из свиты, из пятерых, что вяжут морок высшего разряда, — заметить, что она сегодня работала, сумел единственный. Тот, кого в счёте не было.

Она не ответила на кивок. Кланяться людям, которых нет в счёте, у неё было не заведено.

Он поставил нетронутый стакан на подоконник, шагнул из свечного света в простенок между окнами — обычный шаг обычного человека, — и всё.

Из простенка никто не вышел. Айра ждала, сколько положено, потом ещё. Между окнами не было ни двери, ни хода, ни портьеры — она прошла мимо, задела простенок плечом, тронула ладонью: стена как стена, холодный камень, ни шва. Стакан стоял на подоконнике, полный.

Люди уходят в двери. В крайнем случае — в окна, это она тоже видала. Ну или в дымоход, если совсем припёрло. Так, как ушёл этот, не уходят: так гаснет фитиль под пальцами — был огонь, и нет огня.

Выходило одно из двух: или она устала, или в списке гостей дыра. Списки в этой академии любил один человек.

Верена она нашла в дальнем углу — он стоял у стены с видом карточки, которую вынули из каталога и забыли вернуть в ящик, и держал стакан с чаем так, чтобы в случае чего кинуть его в первого, кто подойдёт к нему со светской беседой.

— Твой пустой, — она встала рядом, плечом к той же стене. — Который ничего не берёт. Он весь вечер простоял у западной стены и ни с кем не заговорил.

— Я заметил. — Верен смотрел прямо перед собой. — Я записал. Мысленно. У меня в мыслях очень разборчивый почерк... Вы что-то ещё хотите спросить. У вас лицо спрашивающее.

Лицо спрашивало про западное окно, про того, кого не было в счёте, и про холод, который весь вечер ходил по зале сам по себе. Но про такое через весь зал не спрашивают.

— Завтра, — сказала она.

— Завтра я в архиве с рассвета. — Он вздохнул. — Каталог большой, а я один. Если вам интересно: я дошёл до слова на «зе». Это было длинное слово, и оно тоже не то.

Расходились долго и по одному, как расходятся люди, которым завтра не рано.

Айра ушла последней — задержалась у дверей, пропуская вперёд обоих свитских, старшего с Клинка и Ольдера, который на ходу договаривал кому-то про спокойную столицу. Прислуга уже снимала со столов, и в зале сделалось голо и грязновато: воск на скатертях, чужие стаканы по подоконникам, крошки.

Она вернулась к сладкому столу.

Встала там, где стояла, и подержала руку над скатертью — как держат ладонь над плитой, проверяя, топили сегодня или нет.

Пальцы были тёплые. Обыкновенные тёплые пальцы в обыкновенной зале, из которой только что ушли гости.

Ни холода, ни приметы, ни единой вещи, которую можно положить на стол перед Сераком и сказать: вот, смотрите. И даже сказать нельзя — чтобы объяснить, что она видела, пришлось бы объяснить, чем смотрела.

А может, и не было ничего. Устала, свечей полный зал, третью ночь толком не сплю.

Мысль была удобная. Такие она распознавала сразу — их подкладывают себе сами, чтобы спокойнее спалось, — и всё-таки эту она не выкинула. Оставила лежать, где лежит. Слишком уж хотелось спать.

Айра постояла ещё немного и, уходя, проверила себя — по привычке, которой не выбирала: рукав, манжета, пояс, оба кармана. Так она проверялась всю жизнь после всякой толпы, с шести лет, и ни один вечер не был исключением.

Лезвие. Листок с пятью именами. Ключ с гранёной головкой. Две коричные пуговицы в рукаве, помятые, но в наличии.

Всё было на месте.

Ничего не пропало.

Глава 11. Зола

Двор на обратном пути стоял вымороженный дочиста, снег под сапогами скрипел по-ночному громко, и в её крыле уже спали все, кому положено.

В комнате было темно и тепло. На кровати, поперёк, как бревно поперёк дороги, спал Кот — чёрный весь, от носа до хвоста, чернее комнатной темноты, так что видно его было не глазами, а по тому, где кончалась кровать. На Айру он не отреагировал никак: его не существовало, и у несуществования был выходной.

Айра выложила добычу на стол, стянула сапоги — и увидела.

На подоконнике лежала зола. Серая, тонкая, рассыпанная не горкой — следом: длинная полоса у самого края и два пятна поменьше, там, где опираются ладонями, когда наклоняются к окну. К её окну. Снаружи или изнутри — по золе было не понять.

Она не тронула. К чужим следам её приучили с детства: сперва смотри, трогать успеешь.

Окно было заперто, волосок на шпингалете лежал где положено. Дверь она отпирала своим ключом, и замок стоял её собственный — нетронутый. Внутрь никто не входил. Зола лежала внутри.

Дымоход? Серьёзно? Так уж тебе припёрло?

В её мире это не сходилось, и она убрала это туда же, куда складывала всё несходящееся, — полка в последнее время не пустовала.

Камень у подоконника — тот самый, схрон, почтовый ящик, из которого приходили записки, — сидел, как сидел всегда: плотно, без сдвига. Она подняла его всё-таки. Под камнем лежала её же тряпица с бумажками — как лежала, всё по счёту. И больше ничего.

Приходил — и ничего не оставил.

Или не за тем приходил.

Зола на подоконнике была того же серого, слепого цвета, который она уже видела. Недавно. Она постояла над ней, вспоминая, — и вспомнила: волоски. На этом самом камне, в первый вечер: кошачьи волоски, серые. Она тогда ещё спросила у чёрного, с чего он поседел, и не дождалась ответа.

Кот был чёрный. Чёрный целиком, без единого светлого волоска. Серым на нём могло быть только то, в чём он ходил. Или — с кем.

— Слушай сюда, — сказала Айра туда, где кончалась кровать, негромко и вслух: вслух ему можно было говорить всё, его не существовало. — В чём ты извалялся — я уже не спрашиваю. Ты мне другое скажи.