"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Кот дышал сном очень толстого зверя. Ухо его — она скорее угадала, чем увидела, — повернулось на голос. И встало обратно.

Разговор был окончен. Как все их разговоры — всухую в его пользу.

Айра легла на оставленный ей кусочек кровати, привычно упёрлась коленями в тушу и стала смотреть в потолок. В зале сегодня стоял человек, которого не было в счёте. У её окна побывал кто-то, кто оставляет серый след и не оставляет записок. Её кот седеет от знакомств, которых у него не может быть.

«Он здесь. Я тоже». Ну я вот тоже тут. И Кот тут. И ещё рраг ведает кто тут. Не комната, а проходной двор.

Утром она отдала Тай выпечку — обе штуки, слегка помятые рукавом, — и Тай приняла их в ладони, как принимают награду за долгую службу.

Съела первую медленно. Закрыла глаза. Открыла.

— Ну?

— Маленькая, — сказала Тай с глубоким, выстраданным разочарованием. — Я думала, у Совета всё большое. А она с ноготь. Слаще нашей, это да... — Она посмотрела на вторую, вздохнула и решительно протянула её обратно: — Ешь. Я не могу дважды разочароваться за одно утро.

Разочарование разочарованием, а вторая исчезла у неё сама, пока Айра отказывалась.

Зато у Айры в то утро исчезло всё остальное. Своё она вычистила до дна, следом ушли полтора чужих ломтя и остатки Тай, которые Тай доедать не собиралась, — подобрала, не заметив, и очнулась над пустой посудой с тем чувством, с каким просыпаются в незнакомом переулке.

— Вот, — сказала Тай с гордостью человека, чьи труды наконец окупились. — Всю осень. Всю осень я тебя уговаривала. Матери напишу сегодня же.

— Я не наелась.

— Это лучшая новость за неделю. — Тай поднялась за добавкой. — Отчёт я всё равно уже сочинила.

В архив Айра поднялась к девяти — по всем правилам, с законным поводом: ей была нужна книга. Верен сидел за своим столом в дальнем зале, между двух стоп, и вид у него был утренний только по времени суток.

— Вопрос, — сказала Айра, кладя перед ним для приличия первый попавшийся том. — Вчера, на приёме. Человек у западного окна, молодой, в тёмном, без родовых знаков. Волосы пепельные. Стоял один, ушёл поздно. Из чьей он свиты?

Верен поднял голову. Посмотрел на неё. Потом сквозь неё — так он выглядел, когда листал в голове.

— У западного окна, — повторил он. — Двое свитских, они весь вечер говорили про овёс. Под конец — никого: оттуда уходили, там дует. — Он моргнул. — Никого с пепельными волосами. Я помню зал. Я, простите, помню его весь: я от скуки пересчитал всех, кто в нём был. Пятьдесят девять...

— Шестьдесят.

— Пятьдесят девять. — Верен сказал это без спора, мягко, как поправляют описку в дате. — Я считал трижды. Мне было очень скучно.

Айра смотрела на него, и внутри у неё было тихо и ясно, как бывало перед самой плохой работой.

Верен не ошибался в списках. Верен мог забыть поесть, споткнуться на гладком месте, согнуться под стопкой и уронить очки в собственную кровать — но список у него в голове стоял твёрже, чем стены этого архива. И в его списке человека с пепельными волосами не было. Как не было его в двери, в счёте восьмого часа, в чужих разговорах — нигде, кроме её собственных глаз.

— Значит, обозналась. — Голос она выбрала самый скучный из своих. — Свечи. Длинные тени.

— Свечи, — согласился Верен с облегчением: мир у него сошёлся обратно. И уткнулся в каталог.

Она забрала свой том и вышла из архива шагом приличной адептки, у которой всё хорошо и книга под мышкой.

Вчера в зале был лишний человек. Сегодня он остался только у неё — целиком, с нетронутым стаканом, с кивком старого знакомого, с пустым местом вокруг, которое зал держал для него сам, не зная об этом. Целый зал видел его — и сдал обратно, как сдают чужую монету. Одна она оставила себе.

Лишнее у воровки не пропадает. Заходи ещё, неучтённый. Теперь ты мой.

Вечером она вернулась в архив — отдать утренний том. Том был взят для приличия, не читан и честно отслужил своё: книга под мышкой делает человека законным в любом коридоре.

Верен сидел там же, где утром, но стопки вокруг него за день переехали: часть на пол, часть на подоконник, а одна — на соседний стул, будто заняла очередь. Перед ним лежал лист — отдельно от всех стоп, на расчищенном месте. Так на её памяти клали только очень плохие бумаги.

— Я вас ждал, — сказал Верен вместо приветствия. — С четырёх часов. Сядьте, пожалуйста. Это который том? А. Неважно.

Он не взял том. Он вообще не посмотрел на том — а Верен впервые на её памяти не посмотрел на книгу.

— Осенью я писал в четыре города, — сказал он. — По нашему делу. О переведённых и отчисленных. Три ответили в месяц: не значится, не значится, не значится. Четвёртый отвечал четыре месяца. Пограничный город, почта идёт через два тракта... Сегодня пришло.

Он развернул лист к ней. Казённая выписка: печать городского ведомства, сургуч по углу, писарская рука — буквы стояли частоколом, как в той книге Юста.

Айра читала медленно. Она всегда читала медленно, но эту бумагу она читала медленнее, чем умела.

«Сол Ренн, девятнадцати лет, значившийся выбывшим адептом... скончался в последнюю неделю лета... причиной указана сердечная немощь».

— Лиар-у-Реки, — сказал Верен. — Это на самой границе, дальше только застава и река. Он умер за неделю до начала семестра. За неделю до вашего зачисления, если вам удобнее считать так.

Ей не было удобнее считать так. Ей вообще не было удобнее.

— И вот что неопрятно, — прибавил Верен, и голос у него сделался нехороший: тот бесцветный, старательный, каким он читал вслух самые важные строки. — Графа о погребении пустая. Смерть засвидетельствована, а где положили — не написано. В таких бумагах эту графу заполняют всегда, она вторая по важности. Я четыре месяца ждал ответа и получил половину.

Айра смотрела на выписку. Буквы стояли частоколом и никуда не девались.

А в тряпице под камнем лежали три записки, писанные одним тесным почерком. Осенняя — «Он здесь.». За ней —