Андрей Жиров - Отступление
Да и нельзя надеяться на трезвую оценку ситуации населением. Мало ли у кого сдадут нервы - пусть и на самый краткий миг. Ведь даже одного удара вилами под ребра или топором по затылку вполне достаточно. Кому важно: есть или нет состояние аффекта? И даже не важно будет в этот момент: 'кто', 'сколько', 'кого' и 'за что'
А уж немцы никогда не отличались излишней тягой к авантюризму. Следовательно, появление на самой окраине праздно шатающихся - не патрульных! - в имперских мундирах под защитного цвета пуховиками и с оружием в руках подтверждает лишний раз прежние опасения. Отдельные группы возникали и вновь скрывались в сумеречном мареве. И только одна после четверти часа напряженного наблюдения проявила склонность к инертности.
Для наблюдения и последующего захвата объект оказался подходящий. Тем более, что не двадцать и даже не десять - всего лишь четверо солдат. Среди которых один унтер-офицер. Однако, увы, за инертность приходилось расплачиваться...
- Вот ведь гады! - в сердцах прошептал Добровольский. Эти слова единственное, что позволил опытный диверсант. Сказал тихо - и за несколько шагов не услышишь. Но все же для такого уровня профи подобная слабость несвойственна. Диверсант по роду профессии обязан в нужные моменты 'выключать' сердце.
Это в книгах или фильмах приятно наблюдать за виртуозной работой с холодным оружием, меткой стрельбой и молниеносной реакцией разведчиков. На деле все не так однозначно. И гораздо более жестоко. Находясь на переднем краю, на острие, диверсанты как никто часто встречаются лицом к лицу с издевательствами, а подчас и проявлениями зверств противника. Нигде не покажут, как приходится в такие моменту бойцам.
Прямо перед тобой - даже без оптики можно разглядеть - вражеские подонки насилуют девушек. Подленько и понимающе усмехаясь друг другу, чувствуя превосходство, абсолютную безнаказанность. Движения сильных рук скупы, порывисты, а маслянистый взор алчен до звериного безумия, полно похоти.
И вынужден советский офицер, поклявшийся перед священным красным знаменем хранить и защищать, лежать без движения, бессильно наблюдать. Потому, что рядом через несколько минут должны пройти такни или штабная колонна. А эти танки, если не нанесешь удар здесь и сейчас пойдут дальше, чтобы убивать, жечь, уничтожать. И неведомый генерал будет чертить карандашом на карте стрелки, направляя разящие удары. Офицер лежит, потому, что и от танков, и от генералов вражеских он тоже обещал защищать Родину. Скрипят от злости, бессильной ярости зубы, пальцы до крови впиваются в плоть земли. А сделать ничего нельзя... Оттого порой и белеют виски раньше времени у совсем еще молодых ребят. Сгорают, изнашиваются безжалостно истерзанные сердца.
Сейчас через оптику биноклей Гуревич и подчиненные наблюдали нечто похожее. Хотя скорее неприятное, стыдное, чем оскорбительное. Какая-то пестро одетая компания советских людей заискивающе расстилалась перед интервентами. Хотя можно ли их назвать советскими людьми? Сами они себя, наверное, гордо именуют 'людьми мира', эдакими возвысившимися над предрассудками и пережитками. А кто есть по сути? Приспособленцы, готовые на все, только бы обеспечит личную безопасность, только бы сохранить в прежней мере остатки 'былой роскоши'. Вполне может быть даже готовые искренне, с упоением ненавидеть все 'свое' ради прекрасного 'ихнего'
Ярко накрашенные дородные девицы в пестрых платках, облаченные в меха, многообещающе улыбались жизнерадостно склабящимся бошам. Так и эдак, словно торговки, поворачивались, крутились перед носом солдат, рекламируя себя в лучшем свете. Рядом то ли в качестве мебели, то ли наглядной иллюстрации покорности и преклонения перед представителями 'передовой цивилизации' теснились жалкие, субтильные молодчики чахоточного вида. Ручки-ножки палочки, широкое пальто не по размеру - словно беззащитные телеса покорно скукожились перед захватчиками. И осознание этого явно читалось в пренебрежительных взглядах немецких солдат.
Характерным образчиком взаимоотношения сторон стала небольшая сценка. Один из солдат коротко бросил что-то на немецком, сопроводив даже не просьбу - приказ характерным жестом: поднеся два пальца ко рту и изобразив затяжку. Тут же совершенно по-лакейски засуетились субтильные молодчики. Даже подруги глянули на пресмыкающихся приятелей с жалостью и пренебрежением.
Наконец наиболее ловкий сумел извлечь из недр пальто искомое. Черная с золотыми полосами, тиснением коробка сигарет 'Герцеговина флор' - один из лучших сортов по общему признанию потребителей, наиболее популярностью пользовавшийся в среде творческой интеллигенции. И среди инакомыслящих иногда - не иначе как из подсознательного мазохизма.
Солдат бесцеремонно выхватил пачку из дрожащих пальцев угодливого парня. Не утруждаясь излишне попросту оторвал козырек крышки. Презрительно - кончиками пальцев уцепив одну сигарету, аккуратно вытащил. Жадные лапы двоих сослуживцев также бесцеремонно влезли в пачку, вытягивая содержимое с гораздо меньшей разборчивостью. Лихо щелкнув зажигалкой, солдат поднес ярко-багряный язык пламени к кончику сигареты, затянулся. Пламя робко задрожало, потянулось к дыханию, лизнуло пару раз высушенный табак. Сигарета затлела, занялась. Сделав пару затяжек, немец наигранно закашлялся, скорчив презрительную физиономию. Сплюнув сигарету на снег, ожесточенно припечатал каблуком, словно мерзкого слизняка или еще какое насекомое. После пришла пора образцово-показательной 'порки'. Ради которой, видимо, всё и затевалось.
Безжалостно схватив неудачливого молодчика за грудки, солдат с молчаливого одобрения сержанта тряхнул его пару раз. Затем что-то пролаял в самое ухо и вновь встряхнул. Уже после первого маневра парень обессилел и последующее время просто висел на руках экзекутора набитым кулем. Поняв, что забава окончена, солдат с невероятной легкостью отшвырнул тело молодчика о ближайшую стену. То летел словно марионетка с подрезанными нитями. Удара нельзя услышать с такого расстояния, однако явственно каждый, кто наблюдал за происходящим, ощутил глухой шлепок. Ровно как и навязчивый дурной запах. Следом за хозяином полетела и ополовиненная пачка сигарет.
Представление второй солдат и сержант встретили с одобрением. Даже девушки подобострастно хохотнули, сделав даже попытку изыскано прикрыть рты ладонями. Ребята глуповато улыбались - пустые рыбьи глаза непонимающе, с жалостью бегали по сторонам. Даже сам униженный молодчик улыбнулся как ни в чем не бывало, поднялся на четвереньки и пополз обратно.