Андрей Жиров - Отступление
Недрогнувшей рукой Рустам с ходу отмел притязания молодых. И делу не помогут, и рано ещё. Тут трезвый расчет гармонично сосуществовал с чувством справедливости. Нельзя необученных новичков бросать в дело, если успешней могут справиться 'старики'. Пускай даже 'новичками' бойцов можно было назвать с большой натяжкой - каждый тренирован мастерами и порой ничем не уступает в навыках учителям. Разве что не имеет вынужденно жизненного опыта.
Дальше отказ получили неженатые. Все равно добровольцев оставалось гораздо больше, чем требуется. Следующими кого Гуревич 'отвёл' стали бездетные. Тут уже послышались недовольные возгласы молодых да горячих:
- Товарищ майор! За что обижаете?
- Правильно! Не век нам за бабьими юбками прятаться!
- Верно!
- Даешь справедливость!
На разные голоса загудела, зашлась рота. И пускай Гуревич понимал: большая часть из крикунов не понимает ещё опасности. Нет в бедовых головах мыслей о сединах родителей, о далеких, но верных сердцах любимых. А если и есть - то самая малая капля. Думают же больше о геройстве, славы жаждут, подвигов. Не верят в смерть, нет. Не понимают еще, что ждет впереди. А вот Рустам уже знал, как это бывает. Смотришь - жив человек, твой друг или знакомый. Раз! Ничтожная секунда, миг - легкое дуновение ветра холодком по жилам на шее пробежало. И все. Нет друга, товарища, брата, отца или сына. Нет и больше не будет никогда. И ты лежишь, вгрызаясь в землю, уткнув лицо в горячую пыль. А рядом с открытыми глазами в небо смотрит уже ушедший навсегда.
И нет сил отвести взгляд. Лежишь и смотришь, а рядом бродит смерть, безжалостно собирая причитающуюся жатву. Хочется завыть - дико, безумно, по-звериному. Злые слезы бегут, оставляя бледные дорожки на черном от гари лице. И уже не понять, чего хочешь? - все смешалось. То ли вскочить с ревом, броситься на врага и терзать, рвать, убивать, уперев сталь приклада в плечо. То ли бежать прочь, оставив кромешный ад, разверзшийся круг. И навсегда забыть, стереть из памяти отчаянный ужас. То ли еще глубже зарыться в землю и переждать...
А в результате ничего не происходит. Рядом вновь оказывается старший товарищ, чтобы подсказать, направить или остановить в нужный момент. И бой продолжается своим чередом. И надо держаться - да не просто держаться, а уметь бороться, чтобы побеждать. Защитить себя, защитить товарищей, защитить всех людей, что за спиной.
Не в геройской гибели, не в браваде и авантюризме героизм. В тяжелой, монотонной схватке со смертью, где нужно выжить и защитить как можно больше. В этой с виду маленькой, незаметной, негероической работе и сокрыта святая самоотверженность, истинный героизм бойца.
Но всего ещё не понимают молодые. Разве что изредка отыщешь тщательно скрытое в глазах 'стариков' понимание. Горькое, тоскливое, оплаченное не ранами и не кровью - рубцами на сердце и сединами на висках. И что сказать 'молодым'? Ведь искренне хотят помочь. Считают, что сумеют, справятся, смогут. Пускай признают, что ты в чем-то лучше, умней и опытней. Но себя от того дешевле не ценят.
С точки зрения здравого смысла, да и армейских традиций молодежи следовало отвесить чувствительный подзатыльник. Однако же при том сделать это надлежало так, чтобы никто не почувствовал себя оскорбленным и не зарекся на будущее от проявления искренних душевных порывов на благо Отчизны. Решать сложившуюся дилемму следовало аккуратно. Кончено, это не та головная боль, на которую следует жаловаться. Но все же способная доставить изрядное количество хлопот.
В итоге после пяти минут убеждений, споров, обид и примирений Гуревич смог поздравить себя - взвод набран. От общего числа треть - ветераны. Включая и самого Рустама, получалось не так мало. Да и остальные не отставали. Когда с основным вопросом повестки покончили, Гуревич решил было перевести дух. Но не тут то было.
- Командир... - раздался из-за плеча приглушенный прохрипленый голос. Прапорщик Добровольский. Без преувеличения, без ерничества - настоящая 'рабочая кость'. Десантник не по профессии - по призванию. Именно на таких самоотверженных людях и держатся десантные войска, такими в первую очередь и сильны. Младший комсостав - те, кто изо дня в день вместе с молодежью. Все у них поровну, пополам: муштра и учеба, тревоги и марш-броски, печали и радости.
Офицер хотя и постоянно держит ситуацию под контролем, во все вникает, все знает, все-таки редко становится для бойцов 'своим'. Из-за очевидной разницы и в звании, и в должностных обязанностях неизбежно появляется отчужденность. Прапорщику же, если он человек правильный, хороший, легко общаться и с рядовым, и с лейтенантом. Тут, в отличие от гражданских анекдотов, не принято акцентировать внимание на древних как сама советская армия предрассудках.
Добровольскому уже исполнилось сорок пять. Но по-прежнему тверда рука, верен глаз и ум остёр. Ни разу за годы службы не проколол прапорщик лишней дырки на ремне, не распустился. По-прежнему плотно облегал истертый камуфляж крепкие бугры мышц. На широкой груди лишь во время торжеств появлялись выцветшие планки. Скромные, незаметные - казалось, что Добровольскому вовсе неловко выставлять напоказ. Но никто и никогда не смел упрекнуть прапорщика в хвастовстве - скорее наоборот. Ордена 'Красной Звезды', 'За службу Родине в ВС СССР' 3-й степени, 'Славы' двух степеней и медали россыпью.
Казалось давно стоило либо самому бросить все к чертям, либо, пока не отправили на пенсию, получить хоть один просвет на погоны. Но ни первого, ни второго прапорщик делать не намеревался. Ни на один даже краткий миг Добровольский не задумывался, что сможет променять истертый камуфляж на матовое сукно мундира какого-нибудь завхоза. Не было в этом ничего низкого, только прапорщик шел служить не для того, чтобы на старости лет осесть на пыльных складах.
'Всякая работа важна, - прямо отвечал на вопросы сослуживцев Добровольский. Именно так, как искренне считал. - Так пусть каждый делает, что по сердцу. Мне же на старость лет не нужны новые погоны - так и так спишут на покой. Лучше уж я напоследок лишних несколько месяцев побуду, где сердце прикипела. А уж после будь что будет'.
- Командир... - на всякий случай повторил Добровольский. - Разрешите обратиться?
- Иван Александрович, - Гуревич обернулся навстречу прапорщику. Улыбка невольно проявилась на сухом, изможденном лице. Повязки хоть и удалось снять, убедив докторов, но слабость после ранений никуда не сама собой не делась. - Все-таки решил не мытьем так катаньем стать лейтенантом? Учти, третью 'Славу' я тебе гарантирую - это как минимум.