"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
— Рай, — выдохнула она.
— Не совсем, — сказал я, проводя пальцем по её мокрой щеке.
Она открыла глаза, вопросительно подняв бровь.
— В раю не должно быть этого, — объяснил я, и моя рука под водой скользнула по её бедру, к внутренней поверхности.
Она замерла, а затем медленная, томная улыбка тронула её губы.
— Ах, вот ты о чём…
Это было медленно и невероятно сладостно. Вода делала каждое движение плавным, невесомым. Она скользила ко мне, усаживалась верхом, и мы находили новый ритм — покачивающийся, будто мы плыли на одной волне. Гидромассажные струи били в самые чувствительные места, создавая двойную, ошеломляющую стимуляцию.
Её лицо искажалось не мукой, а каким-то блаженным, почти неземным экстазом. Ника не кричала, но издавала длинные, низкие стоны, которые терялись в гуле воды и работающих форсунок. Мы целовались, и вода хлюпала у наших подбородков. Мы смотрели друг другу в глаза, и в её взгляде я видел уже не боль, не тоску, а чистую, можно сказать, застенчивую чувственность. Это было открытием. Освобождением.
Мы вышли из ванны сморщенные, как изюм, и обернулись огромными, мягкими полотенцами.
И тут раздался деликатный стук в дверь. Мы замерли, переглянувшись.
Ника фыркнула, подавив смех.
— Ужин, — прошептала она. — Уже и забыли, что заказали его.
Я накинул халат, оставленный на вешалке (тут, видимо, думали обо всём), и приоткрыл дверь. На пороге стоял термостойкий ланч-бокс. Никаких слуг, никаких глаз. Просто еда. Мы отнесли его на кухню.
Ужин был простым и сытным: жареный цыплёнок с травами, шашлык из свинины, легкий салат, кусок ещё тёплого хлеба и две груши. Мы сели за маленький стол у окна, за которым когда-то впервые завтракали вместе. Но тогда мы почти не ели, слишком нервничая и поглядывая друг на друга. Сейчас мы были спокойны. Но аппетита к еде, по правде говоря, тоже не было. Другой аппетит был куда острее.
Мы ели руками, отрывая куски курицы, кормили друг друга. Пили воду прямо из бутылки. И всё это время наши ноги переплетались под столом. Наши взгляды цеплялись и не отпускали. Каждый кусок, каждое движение было прелюдией.
— Наелась? — спросил я, видя, что она отодвигает тарелку с почти нетронутой грудкой.
— Нет, — честно сказала она, и её босые ноги под столом скользнули выше по моим икрам. — Но не этим.
Больше слов не потребовалось.
Мы не пошли в спальню. Мы начали прямо здесь, на этом самом столе. Я сгрёб остатки ужина на один край, скатерть поехала, посуда зазвенела. Ника рассмеялась, когда я поднял её и усадил на стол. Её ноги обвили мою талию, а мои руки впились в столешницу по обе стороны от её бёдер.
Это было быстро, властно, почти по-звериному. Мы были ещё сыты запахами ужина и травяного мыла из ванны. Это смешивалось, создавая новый, дикий аромат нашей близости. Она откинулась назад, опираясь на локти, и её грудь выгнулась навстречу моим губам. Мы двигались в неистовом, требовательном ритме, и стол скрипел и подрагивал, угрожая развалиться под нами. Кончили мы почти одновременно, тихо, сдавленно, потому что дыхание перехватывало от этой дерзости, от этого «здесь и сейчас».
Но и этого было мало. Как будто каждый уголок этого коттеджа, каждая поверхность требовали, чтобы мы застолбили её, оставили свой след. Мы перемещались, как ураган.
У широкого подоконника в гостиной, за которым был виден только мокрый, тёмный сад. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, а я был сзади, целуя её позвоночник, её плечи, держа за руки. Наши отражения в стекле были размытыми призраками, и это придавало ощущение нереальности, будто мы занимались любовью с самими собой из другого измерения.
На толстом ковре перед камином, где я разжёг таки огонь. Мы лежали на боку, лицом друг к другу, и это было бесконечно медленно, глубоко, почти медитативно.
Мы не торопились. Смотрели в глаза, шептали бессвязные слова, смеялись над тем, как искры от полена шипят, долетая до ковра. Огонь рисовал танцующие тени на её коже, и я мог часами следить за этой игрой света.
На кровати, наконец. Большой, с упругим матрасом. Здесь мы позволили себе роскошь простоте. Лежали, целовались, исследовали друг друга ртом и руками снова, как будто в первый раз. Открывали заново родинки, шрамы, чувствительные места.
Я узнал, что за последние дни у неё появился новый, крошечный шрам на лопатке — в виде ласточки. Что его оставило, я так и не понял, но это было неважно. Я целовал её, пока она не вздрагивала от щекотки.
Она увидела новый шрам у меня на боку — результат неудачной тренировки с магическим клинком. Её губы, прикасающиеся к нему, были нежны, как шёлк.
Мы меняли позы, пробовали, смеялись над неудачами, замирали от удач. Не было места стыду или неловкости. Было только два тела, заново открывающих радость друг друга.
Усталость приходила волнами, но каждый раз её сменяла новая, свежая волна желания. Молодость — это не отсутствие усталости. Это способность восстанавливаться за считанные минуты, подпитываясь друг от друга.
Когда мы, наконец, рухнули на спину в изнеможении, в комнате уже было темно, если не считать тусклого света от догорающих углей в камине. Мы лежали, тяжело дыша, покрытые тонкой плёнкой пота, несмотря на прохладу ночи. Ника лежала на боку, прижавшись спиной к моей груди, а моя рука была перекинута через ее талию. Мы не говорили. Просто слушали, как наше дыхание одновременно вырывается из наших тел.
И тогда, в этой тишине, она сказала то, чего мы оба, кажется, ждали и боялись:
— Я не хочу уезжать.
Я прижался губами к её мокрым волосам.
— Я тоже.
— Но тебе нужно. Завтра. Утром.
— Знаю.
Пауза. Потом она перевернулась ко мне лицом. В полутьме её глаза были огромными, серьёзными.
— А давай… плюнем на всё. На условности, на то, что подумают, на то, что «так не принято». Все и так всё знают. Останемся здесь. На всю ночь. Проснёмся вместе. Съедим те вкусные шашлыки на завтрак.
Я смотрел на неё. На эту дерзкую, прекрасную девушку, которая предлагала нам кусочек нормальности в нашем ненормальном мире. Кусочек жизни, где мы просто парень и девушка, которые могут провести вместе ночь и утро.
— А что скажет твой отец? — спросил я, уже зная ответ.
— То же, что и твой, наверное. Будет делать вид,