Михаил Королюк - Квинт Лициний 2

Я мысленно поморщился – будет нелегко.

Отзвучали – прекрасно отзвучали, два куплета. Я вдавил «стоп» и встал, глядя поверх голов, куда-то далеко за белый мрамор с фамилиями.

– Сороковой год, – уронил негромко и задумчиво, – еще в целом мир, но над Землей уже встают коричневые тени. Где-то на далеких границах загораются первые пожарища. В воздухе витают предощущения большой, кровавой войны. Тогда и родилась эта песня-предчувствие, песня-проводы. Бессаме мучо – значит «целуй меня крепче». Почему она просит об этом? – я сделал небольшую паузу, а потом, возвысив голос, продолжил. – Да потому, что эти проводы для миллионов станут проводами навсегда, и вкус последнего поцелуя – это, порой, все, что останется у женщины от ушедшего мужчины.

– Сороковой год, – повторил я мрачно и прогулялся вдоль авансцены. – Очень скоро и на русском языке зазвучит песня-прощание. Нет, там другие слова и другая мелодия, но наши дедушки и бабушки пели о том же. Послушаем?

Я наклонился и снял вертушку со стопа.

– Темная ночь, – с шипением и шелестом поплыло из динамика, – только пули свистят по степи…

Зацепит? Нет?

Вслушиваются ли, быть может – впервые в жизни, в эту песню?

Я стоял, страшась встретиться взглядами с одноклассниками.

– … как я хочу к ним прижаться теперь гу-ба-ми, – прикрыв глаза, я тихо-тихо наложил свою молитву на голос Бернеса и опять нажал кнопку.

Встал лицом к тишине зала.

– А мужчины… Почему они уходят? Да потому, что бывают такие моменты, когда мужчины, если они, конечно, мужчины, должны браться за оружие. Потому что им есть что защищать и есть кого защищать, – я зло усмехнулся и впервые позволил себе посмотреть в глаза сидящих. – Помните, мы ездили на Пулковские высоты перед девятым мая? Ара, ты запомнил, когда мы становимся мужчинами? – Я покивал своим мыслям, а потом жестко отчеканил: – Да, именно тогда – когда находим, что будем защищать.

Слушают! Никто не ухмыляется глумливо, не глядит безучастно в пол. Да, еще не готовы верить, но уже слушают.

– Что мы готовы защищать? Кого? Кто наши герои? Поговорим сегодня об этом. Ведь нам есть что сказать?

Я медленно поднял руки и опять громко хлопнул.

Сел, свесив ноги, на край сцены, глядя в глаза напротив. Много-много серьезных глаз напротив.

– Вот как-то так, ребята… Между хлопками было начало нашего выступления, – я посмотрел на часы, – первые пять минут. Остальные двадцать пять мы должны сделать вместе. Не надо ждать, пока кто-то вложит нам чужие слова на язык. Мы должны говорить сами.

В третьем ряду кто-то отчетливо хмыкнул.

Я спрыгнул вниз и неторопливо, демонстрируя так недостающую мне уверенность, прошелся по проходу.

– Сема, – вздернул бровь, – тебе что, действительно нечего сказать? У тебя нет своего героя?

В его глазах что-то мелькнуло.

– Кто? – навис я над ним, – говори.

– Хара, – словно через силу вытолкнул он.

– Отлично, – кивнул я, принимая, – будешь Виктором. Как раз и типаж похож. Встань, Хара.

Вытащил его в проход и обошел по кругу, оценивающе разглядывая. Он смотрел на меня как на пришельца.

Остановился напротив и, глядя глаза в глаза, ткнул пальцем в грудь:

– Ты – Виктор Хара. От других людей ты отличаешься тем, что твои пальцы порой живут своей жизнью, и тогда они извлекают музыку из ветра, девичьих теней и звездного света. И вот палач хунты отрубает тебе кисти.

Я отступил на шаг и помолчал. В зале висела мертвая тишина. Меня не только слушали – меня разглядывали.

– И ты, Виктор, должен выдохнуть ему в лицо свое сокровенное – «и выбор прост – свобода или смерть». Иначе – все зря. Все! Ты понял?

Побледневший Сема заторможено кивнул.

– Запомни, что ты чувствуешь. Запомни, как вызвать это чувство. Это твой якорь. Когда перед тобой встанет серьезный выбор – вспоминай о нем.

Я прошелся взад-вперед, в возбуждении постукивая кулаком по ладони.

– Вот так мы, ребята, и будем делать наше выступление: собирать, как картину из мозаики, по фрагменту. Сначала ищем живые, еще не истоптанные символы, на которые реагируют наши сердца. А уж в каком порядке их уложить и чем соединить – это дело техники. Паша? – наставил на него пальцы пистолетом.

– Сталинград, – выскочило из него, – Брест, Севастополь…

– Хорошо… «Я убит подо Ржевом», – и тут я споткнулся, вспомнив. Посмотрел поверх его вихров и сказал глуховато, – хотя, нет. Для тебя лучше пойдет «мне кажется порою, что солдаты…». А форму бойца РККА на тебя мы найдем. Только тебе придется подстричься покороче. Ребята, ни у кого на даче «Максим» не завалялся?

Этой немудреной шуткой удалось вызвать первые улыбки. Оно и верно, на одном пафосе далеко не уедешь.

– А предварим это девичьим хором. Девоньки, вытянете один куплет из «ах война, что ты подлая сделала»?

– Вытянут, – Алена по-хозяйски уверенно посмотрела на подруг, – только ты зря от «я убит подо Ржевом» отказываешься. Как раз перекличка получится: наш первый куплет заканчивается «постарайтесь вернуться назад». И тут вы в ответ…

Кто-то из девчонок тихонько ойкнул:

– А может не надо?

«Ирка, точно Ирка по голосу», – узнал я.

– Надо, – решил, подумав, – но без Паштета. Он потом прочитает Гамзатова. И от той войны плавно перейдем к сегодняшним реалиям, к антиимпериалистической борьбе. Давайте – оглянулся я, – давайте, на что еще мы реагируем? Какие слова нас волнуют? Люди, события? Из относительно недавнего, за пару последних десятилетий? Фактически – за нашу жизнь? Ну?!

– Сандино! – выкрикнул Ара и торопливо поправился, – сандинисты!

– Залив свиней, – прилетело со спины.

– Монкада! Сьерра-Маэстра!

– Hasta siempre*, – отреагировал я, довольно улыбаясь. Сработало! Включились! – Куплет споем на испанском, до «команданте Че Гевара», потом куплет на русском. Так, – пощелкал, довольный, пальцами. – Чили есть, Куба, Никарагуа есть…

– Вьетнам, – негромко подсказала Яся.

– Вьетнам, Вьетнам, – забормотал я, перебирая в уме песни, – О! – увидел рыжий костер посреди зала. Американка сидела на самом краешке стула, вся подавшись вперед. – Мэри, вы что пели в шестьдесят восьмом?

Она дернулась, словно ее неожиданно ожгли хлыстом.

– I declare… – начала хрипло. Потом прокашлялась и напела уже нормальным голосом, – I declare war is over.

– Слова помните? Напишете?

Она медленно кивнула.

– Спасибо, – улыбнулся я ей с благодарностью и повернулся к своим. Оглядел их по кругу и произнес с укоризной, – ну что ж вы так, ребята? Никто на вьетнамца не тянет даже в гриме.

Тут меня еще раз осенило.

– О! – я прищелкнул восторженно пальцами, – как все удачно складывается-то!