Михаил Королюк - Инфильтрация

Впрочем, предстоящая полуторачасовая прогулка, похоже, никого не тяготит. К выходному добавлен еще один праздничный день, а дома ждут миски традиционного оливье и сельди под шубой.

Школьная колонна быстро размылась, перемешавшись с другими. Подростки, включив третью космическую, ушуршали в голову колоны и даже дальше, оставив неторопливо гуляющих учителей далеко позади. Вот за разговорами и шутками промелькнула улица Майорова, и впереди, за непопулярным памятником Николаю Первому, показался серый фасад «Астории».

С досадой обнаруживаю, что на ботинке развязался шнурок, и приотстаю, отступив к обочине. Вроде и недолго завязывал, но, когда поднял голову, моей компании и след простыл.

Я заметался по колонне, как пес, потерявший в толпе след хозяина. Сначала рванул догонять, но на повороте к Дворцовой наткнулся на хвост Адмиралтейского района; развернулся, прошил демонстрацию в обратном направлении и минут через семь наткнулся на неторопливо идущих учителей. Очевидно, они не могли бы нас обогнать… Снова помчался вперед и скоро тоскливо замер на углу, вглядываясь в проплывающий мимо людской поток. Бесполезно, похоже…

В очередной раз бросил взгляд вдоль колонны и почувствовал, что рядом со мной кто-то встал. Повернул голову, и мои брови удивленно поползли вверх. Вот тебе на — опять Гадкий Утенок…

— Здравствуй, — храбро выдавила она из себя, чуть задрав вверх подрагивающий подбородок. Половину слова сказала, половину просипела шепотом и замерла, испуганно поблескивая из-под вороной челки выразительными темно-карими глазами.

— Привет, — отозвался я и затравленно зашарил по толпе взглядом, выискивая знакомые лица. Мне еще только слухов о такой подружке не хватало.

Она подождала, пока я вновь взгляну на нее, и сказала:

— Тома.

— Где?! — воскликнул я, вновь принимаясь озираться.

— Я — Тома, — уточнила с легкой укоризной.

— Да? — Я с изумлением посмотрел на нее. — Везет же мне на Том…

— Хорошо, что ты это понимаешь, — серьезно покивала она.

Я тяжело вздохнул, расставаясь с надеждой найти в этой сутолоке своих.

— Ну пошли, что ли, Тома…

— Пошли, — согласилась она обрадованно и попыталась заглянуть мне в лицо.

Я чуть отвернулся, закатывая глаза к небу. Придется немного потерпеть этого ребенка… Достал из кармана пластинку цитрусового «Ригли»:

— Угощайся.

— Спасибо, — почти напела она благодарность и, осторожно откусив треть, аккуратно завернула остальное в фольгу и припрятала в карман.

— Ты из какого класса? — вежливо поинтересовался для поддержания разговора.

— Седьмой «Б», Биссектрисы. А… давай будем дружить?

Я поперхнулся от плавности перехода и скептически уточнил:

— Ты же, наверное, в курсе, что мне есть с кем дружить?

Тома посмотрела на меня непонимающе, потом сверкнула белозубой улыбкой:

— A-а, ты про эту… Я подожду.

Смешной ребенок. Я покачал головой:

— Долго ждать придется, так старой девой и останешься.

Она сдержанно улыбнулась и промолчала. Я проворчал:

— Как будто что-то знаешь, чего не знаю я. Какая ж ты смешная, девочка моя.

Улыбка стала ярче.

Я с некоторым испугом вгляделся. Да, симпатичная девчонка, и, как я вижу, через три-четыре года, когда расцветет, красота ее станет как лепесток огня, будет и греть, и обжигать. Но нет, даже этот отблеск будущего меня не соблазняет. И слава богу!

С облегчением выдохнул. Не то чтобы я боялся почувствовать себя старым педофилом. Что-то окончательно сдвинулось в восприятии мира, и для меня эта мелкая уже почти ровесница, а себя я ощущаю умудренным жизнью подростком, эдаким ходячим парадоксом. Нет, просто не хочу опять попасть в силки запутанных отношений и многослойной лжи. Да здравствует прямолинейная, ничем не замутненная простота!

— Быстрее, бегом! — внезапно заорал в рупор какой-то бешено вращающий глазами тип, и толпа с весельем покорилась команде.

Хватаю мелкую Тому за руку, и мы легко несемся вперед, пристроившись за разгоняющимся ЗИЛом с кумачовой композицией «Миру — мир».

— Ура! — заорал кто-то во всю глотку.

— На штурм! — весело подхватил второй.

— А-а-а-а!!!

Держа портреты и флаги наперевес, толпа с радостным ревом выметнулась на Дворцовую. Широкие улыбки на раскрасневшихся от пробежки лицах, заливистый женский смех, азартные выкрики детей. Над головой плывут вверх вырвавшиеся на свободу воздушные шарики, и катится под ногами, высыпая мелкие опилки, чей-то оторвавшийся раскидайчик.

— Быстрей! Быстрей! — гавкая в рупор, носится вдоль колонны еще один невысокий человек в темном. Его испуганно выкаченные, определенно армянские глаза, кажется, живут самостоятельной жизнью. Разрыв демонстрации перед трибунами, перед телекамерами — дело серьезное.

Пробегаем еще метров пятьдесят разреженного пространства, и колонна, уткнувшись в хвост предыдущей, вновь начинает уплотняться. Людской поток разбивается на несколько ручейков, каждый из которых спокойно течет между цепочками из редко стоящих курсантов Поповки, приобретая окончательный, пригодный для съемок и трансляций вид.

Подмерзшие от длительного стояния в оцеплении морячки заговаривают, пытаясь познакомиться с проплывающими мимо девушками. Вот какой-то старшина с четырьмя шпалами на шевроне обрадованно строчит номерок телефона прямо на ладонь… Бог в помощь, в Полярном с невестами туго.

Совсем рядом на трибуне узнаю властный курносый профиль невысокого Романова, левее выстроились многозвездные генералы в каракулевых воротниках. Вглядываюсь в кандидата на роль Первого, пытаясь уловить характер. Без толку, за улыбающейся маской не видно ничего, кроме усталости от махания рукой, и постоянно взрывающаяся возгласами «ура» радостная толпа волочет меня дальше.

С удивлением обнаруживаю, что по-прежнему удерживаю теплую ладошку. Пытаюсь выпустить ее на волю, но не тут-то было — ладошка не теряла бдительность ни на секунду и как приклеенная следовала за моей, даже в карман куртки, где тут же попыталась свить себе теплое гнездышко.

Я расхохотался и посмотрел на мелкую с симпатией. Хорошая девчонка, забавная. Надеюсь, все у нее сложится хорошо.

Тот же день, 15:05

Ленинград, Измайловский проспект

— Старые большевики очень недовольны, — проскрежетала бабушка, щедро накладывая тертый хрен на упруго колеблющийся студень. — Термидор революции, вот что сейчас происходит. Радует одно — сдохну раньше, чем все развалится.

— Ну мам, зачем ты так? — взволнованно вклинился дядя. — И потом, другие времена, другие нравы.