Михаил Королюк - Инфильтрация
Ленинград, Измайловский проспект
Залитый солнцем проспект на всю длину густо забит людьми, терпеливо ожидающими команды на движение. Несмотря на добровольно-принудительный характер демонстрации, над формирующейся колонной района витает легкое праздничное настроение.
Расположившиеся вперемешку с нашей школой сотрудники какого-то института охотно балагурят, привычно убивая время. Проходя, мельком слышу похвальбу о выписывании «у этого дуба» трех литров спирта «для протирания оптических осей приборов» и широко усмехаюсь.
— В чем соль-то? — дергая меня за рукав, вполголоса спрашивает тоже прислушивающаяся к этому разговору Яся.
— Оптическая ось — это воображаемая линия, — охотно поясняю я.
Мы смотрим друг на друга и громко хохочем, щедро расплескивая вокруг радость от солнечного утра, молодости и взаимной симпатии. Заразившись от нас, начали смеяться и Паштет с Томой. Держась за руки, огибаем сбившихся в кружок старшеклассников, решительным голосом тянущих: «Солнечный круг, небо вокруг…», и озираемся, ища место сбора класса.
Порывистый западный ветер теребит разноцветные флаги, коварно рвет из рук детей надувные шары и охотно разносит по округе льющуюся из оживших тарелок-репродукторов бравурную музыку. Бренчит гитара, и радостно размахивает флажком маленький ребенок, занявший стратегически выигрышную позицию у бородатого папки-гитариста на шее. Улыбки, смех, кто-то уже пританцовывает, носятся кругами дети, играя в догонялки.
Наконец наша четверка набрела на Эриковну. Раскланялись с ней и, отойдя, притерлись к веселящемуся поблизости квинтету.
Музыкантам было уже очень хорошо, судя по всему — еще со вчерашнего дня, особенно пузану-перкуссионисту, с лица которого не сходит блаженная улыбка. Время от времени, иногда прямо посреди наигрываемой мелодии, он освобождает одну из рук, достает из-за пазухи плоскую бутылку с коньяком и коротко к ней прикладывается, а потом, каждый раз безуспешно, пытается поделиться эликсиром счастья с товарищами. Что интересно, вторая рука все это время продолжает жить своей жизнью, лихо и безошибочно извлекая ритм из водруженной на него установки. Музыканты наяривают что-то совершенно незнакомое, безумно-веселое и, благодаря банджо и саксофону, нереально-нездешнее. Беззаботное джазовое настроение расходится по людской реке упругими волнами, причудливо переплетаясь с пока еще недружными криками «ура».
Паштет резко нырнул куда-то вбок и быстро вернулся с добычей — выдернутой из толпы Иркой, делано отбивающейся от довольного похитителя.
Справа от нас классная, деликатно приглушив голос, пропесочивает смурного Резника. Я покосился, прислушиваясь:
— Семен, ты пойми, у тебя в жизни больше не будет возможности сходить на первомайскую демонстрацию в год шестидесятилетия Октября! Все! Один только раз в жизни такая возможность выпадает!
Она улыбается чуть смущенно и жалостливо, ей неудобно, что приходится прилюдно разжевывать очевидные вещи. Сема хмурится, понимая, что от демонстрации не отвертеться. Он уже смирился с этим и недовольно бурчит в ответ «да как-то не очень-то и хочется» лишь по инерции.
Перевожу взгляд чуть дальше и невольно, словно от укола, вздрагиваю, опять встретившись с умными и внимательными глазами Гадкого Утенка. Вот уже пару недель я чуть ли не ежедневно ловлю на себе этот бросаемый издали взор, то спокойно-оценивающий, то пугающе-мечтательный, и опасаюсь браться за толкование сокрытых в нем смыслов. Чур меня, чур…
Черная челка резко мотнулась, и Гадкий Утенок двумя быстрыми шагами скрывается в шевелении толпы, а я, нервно сглотнув, возвращаюсь к идущей в нашей компании беседе.
— Нет, — ровно говорит Яся, — я никуда не поеду, мне и в городе летом хорошо. Буду на залив ездить в Солнечное, а потом, в июле, начнется чемпионат СССР по шахматам, тут меня и насильно не увезешь. В зал турнирный буду ходить, тренер обещал пропуск достать.
— Эх, — мечтательно тянет Паштет, — мне бы перейти в девятый… И спокойно уйду в поход. Мы в Литву, в заповедник на месяц идем, в июле. Там просто сказка…
— А ты? — требовательно теребит меня Тома.
— А я… — При мысли о надвигающейся осени настроение стремительно портится. — А я в Латвию, а потом на море с родителями. В августе к Пашке, может быть, на Валдай на неделю заеду перед школой.
— Давай! — обрадовался Паштет. — За грибами походим, на рыбалку сплаваем.
— Тони! — заприметил я проходящего мимо Веселова. — Куда поступаешь-то?
— А никуда, — добродушно улыбнувшись, открывает тот секрет. — На завод к отцу пойду, а потом — в армию.
— С ума сошел?! — хором ахнули девушки.
— Не-а, — доверительно улыбнулся он. — Я по партийной линии хочу пойти. Надо побыть рабочим, там в партию вступить… А после армии на вечерний в универ поступлю, затем партийную школу окончу. Да что вы так вскинулись-то? Нормальный рабочий как профессор может получать. Да на заводе вообще здорово, мне нравится. У меня отец турбинные лопатки точит, работа очень тонкая, интересная. У нас семейные рабочие династии приветствуются, так что я к нему и пойду на обучение. Все вообще отлично складывается, со всех сторон. Женюсь, на очередь встану, года через четыре квартиру получу, все пучком будет!
— Карьерист, короче, — пошутил я.
— Да нет, — он резко посерьезнел, — нравится что-нибудь важное делать.
Внезапно, без какой-то очевидной команды, колонна пришла в движение. Музыканты, прервавшись на полутакте, отвязно грянули «Прощание славянки» в джазовой обработке, и беззаботная улыбка вновь прокралась на мое лицо. Мимо проплыл сначала Томин дом, потом — родная подворотня, мы взобрались на вершину Измайловского моста, и впереди блеснула игла Адмиралтейства. Я вскочил на поребрик и оглянулся назад.
— А меня?! — тут же возмущенно задергала меня снизу Тома.
Я протянул ей руку и затянул на высокий, чуть ли не на полметра возвышающийся над пешеходной и проезжей частью, поребрик. Вместе озираемся, возвышаясь над толпой.
Поверхность людской реки, густо текущей к Дворцовой, обильно усыпана разноцветными надувными шарами, портретами членов КПСС и кумачовыми транспарантами с лозунгами. По осевой линии, возвышаясь, подобно большим жукам над муравьями, медленно ползут установленные на платформах ЗИЛов и ПАЗов изощренные агитационные инсталляции, вызывая в памяти бразильские карнавалы. Взгляд человека с жизненным опытом легко отыскивает приметы организации: ворота во дворы по маршруту следования надежно заперты, серьезные люди с непреклонными лицами на перекрестках одним своим видом пресекают поползновения сачков уйти вбок. Вперед, только вперед — другого нет у нас пути…