Алексей Борисов - Смоленское направление. Книга 2
Привязанная к ноге деревяшка подвела. Девушка лежала ничком, лицом в снегу и ей хотелось завыть волчицей. На секунду она забыла, что искалечена. Ей показалось, что крылья любви, смогут донести до самого близкого человека, но жёсткая корка подмёрзшего снега впилась в губы и, стало нестерпимо больно. Больно за уродство, больно за то, что такая она никому не нужна.
– За что? – Прорычала она в снег. Девушка приподнялась и стала отползать к лесу.
– Поеду я. Сердце щемит. Возьмите оберег, Милка мне тайком передала, вы не знали. – Свиртил запустил руку под бронежилет и вытащил крохотный мешочек на шнурке.
– Оставь. Это на память. Она, оттуда – Гедко показал пальцем на небо – всё видит.
Мать промолчала. Что она могла сказать? Что дочь жива, что она без ноги? Полюбит ли он её такой? Пусть лучше так, зачем ворошить прошлое.
Свиртил поклонился, отвязал поводья, вскочил на коня и тронулся в путь. Лошадка упорно не хотела идти. Еле переставляла ноги, и всё время мотала головой.
– Что ты? Что случилось? Мы едем домой.
Литвин въехал на лесную тропу и слез с лошади. Конь напрочь отказывался подчиняться. Надо было осмотреть копыта, пока ещё светло. Погладив скакуна по шее, Свиртил осмотрел его ноги. Подковы на месте, копыта целы, трещин нет.
– В чём дело? Мало овса сегодня кушал?
Конь покачал головой из стороны в сторону, давая отрицательный ответ. Кормили его хорошо.
– Хррыст. – За спиной раздался треск сломанной ветки.
Литвин отскочил в сторону и выхватил меч. Лошадка кивнула вправо, указывая, откуда был звук. Свиртил и сам заметил что-то тёмное, напоминающее медвежью шкуру, старательно скрывающееся за толстым стволом дерева. Если медведь-шатун, то меч не самое лучшее оружие. Клинок вошёл в ножны. Шаг назад, и через секунду в руках полутораметровая рогатина.
С минуту воин постоял на одном месте, вслушиваясь, когда медведь проявит себя и бросится вперёд. Янтарь в мешочке на груди стал, почему-то тёплым.
– Выходи! Ты не зверь. У меня нет настроения, убивать тебя.
– Не выйду. Ступай своей дорогой. – Чуть слышно раздалось в ответ.
Но даже этих слов Свиртилу стало достаточно. Пять лет он мечтал услышать этот голос. Пять долгих лет он не мог свыкнуться с мыслью, что его любимой нет на этом свете. Этот голос он слышал во сне, слышал, когда был ранен, слышал, когда жизнь не была мила.
– Милка! Свиртил бросил рогатину и побежал.
– Милка!
– Нет Свиртил! Не смотри! Не надо. – Девушка закрыла ладонями лицо и стоя на коленях, заплакала, костыль валялся рядом. – Только не смотри.
Прокша демонстрировал свою палицу Лексею, показывая на зазубрины на железных пластинах, сопровождая каждую из них длинным рассказом где, и при каких обстоятельствах они появились. Даже если поделить рассказ пополам, то выходило, что за всю свою жизнь, Прокша участвовал не менее чем в тридцати схватках, и выходил победителем.
– А вот эта, в прошлую зиму. С Кракова торгаши ехали. Мы деревьями дорогу загородили. Путник проедет, а санки нет. Много не просили, так, по мелочи.
– То есть, за то, что вы расчистите дорогу, просили плату?
– Ага, по монетке с человека.
– И чем закончилось?
– Разобрали мы завал. Сено у нас ещё взяли, пообещали возвращаться этой дорогой. Теперь вот жду. Кто с Кракова едет, по две монетки платить будет. – Прокша улыбнулся.
– А князь в городке? Он что, не знает ничего? – Удивился я.
– Мы подать платим исправно. Три десятка снопов каждый год свозим. В дружину раз в три года одного отправляем. Свиртил, кстати, где он? Как раз из них. Кто, княжью грамоту имеет, тот без помех едет.
Наконец-то всё стало на свои места. На лицо, чистой воды коррупция. Княжьи чиновники рекомендуют приобрести подорожную, а те, кто отказывается – платят тут. Только оплата немного возрастает. За труды, так сказать. Чиновники, в итоге всё равно получают свое, да ещё дают возможность подработать Прокше. Связь, скорее всего, гонцами поддерживают. То-то иудеи на них волком смотрят.
– Свиртил! Свиртил едет! – Раздались голоса.
– Вспомнишь хорошего человека, а он, тут как тут. – Подумал я.
В деревню въезжал всадник, обнявши одной рукой, что-то завёрнутое в его плащ. Что он вёз, было не разглядеть, и я вместе с Прокшей и Жедевитом отправились навстречу.
– Отец! Я нашёл её.
Только на следующее утро, мне удалось переговорить со Свиртилом. Литвин поведал историю, после которой дамские романы о любви отправляются на книжную полку без прочтения.
– Тут Милка не останется. Вся обстановка будет напоминать ей о пережитом горе. Как доедем до Берестья, сделаем ей новую ступню.
– Лексей, спасибо за заботу. Без тебя, я бы в жизнь не нашёл бы её. Клянусь, я отдал бы свою ступню, если б было возможно прирастить к её ноге. Серафим однажды сказал мне, что это мой крест. Вот его я и понесу.
– Я не сказал прирастить. Я сказал, сделаем. Это называется протез. Она сможет ходить и бегать. Если будет надет сапожок, ты даже не заметишь разницы.
Нюра переодела Милку в своё платье. Комплекции у девушек были почти похожи, и чтобы сравняться с женой Гюнтера, литвинке надо было просто хорошо кушать. За субботу, по моему рисунку Трюггви выстругал из полена деревянный сапожок и с помощью ремешков и реечек, Пин Янг зафиксировал его на ноге девушки. Сообщив, что подобное делают у них дома. Отмытая, расчёсанная и в новом платье Милка выглядела красавицей. На следующий день, когда мы тронулись к Борисову, девушки сидели в возке и щебетали, под пристальным присмотром Свиртила. Литвин не отходил ни на шаг от своей возлюбленной, так и ехал рядышком с санками, стараясь всмотреться в запотевшее окошко двери.
В городе задержались на целые сутки. Беньямин продал местному боярину кольчугу, собранную Даниловыми подмастерьями. Оружием интересовались многие. С запада пришли неутешительные вести. Тысячи воинов, под предводительством Байдара, двигаясь вдоль Буга, почти разорили Берестье и скоро выйдут к Кракову. Сандомирцы, вроде, как выслали подмогу городу, но никто не знает, отобьются или нет. Богемцы забеспокоились, стали требовать изменить маршрут движения. Оказаться на разорённых войной землях их не прельщало. Только Ицхак, стоял на своём, советуя соплеменникам сохранять спокойствие.
– Любимые друзья! Война есть величайшее горе и одновременно радость для нас. Какая иудею разница, кто кого побьёт? Победитель будет продавать награбленное. Разве вы не хотите увеличить вес своих кошелей?
– Хотим. – Отвечали в ответ. – Только какой смысл кидаться с головой в пекло?
С такими настроениями мы докатили до Менска. Кто-то поговаривал, что город назвали так оттого, что купцы тут товарами обменивались, но название речки Меня, протекавшей рядом, говорило сама за себя. Минску ещё предстояло отстроиться, а пока, городок можно было обойти пешком и не успеть проголодаться. Богемцы обустроились на постоялом дворе, отправив своих представителей рыскать по торгу в поисках сена для лошадей. Мы же засели в корчме, собирая все возможные новости по крупицам. Народа было немного, и обсуждали в основном лошадь, привезённую для продажи из Пешты, каким-то половцем. В представлениях посетителей корчмы, половецкий конь был огромных размеров. За соседней лавкой, мужичок дважды вставал и показывал рукой рост, от земли до холки. Визуально, скакун был под полтора метра. По рассказу имел тонкие ноги, уши длинные, как у зайца, а глаза раскосые.