Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
Он грустно улыбнулся.
Вечером зашел проститься Воздвиженский. Принес флягу с коньяком, мы выпили по глотку.
— Завидую, — сказал он. — Честное слово, завидую. У Мищенко вся конная артиллерия сейчас, забайкальские батареи, поговаривают. Настоящее дело будет. А я тут сиди да жди, пока японец в проволоке запутается.
— Тут уже ничего не поделаешь.
— Да. — Он спрятал флягу. — Возвращайтесь, доктор. С вами тут не скучно было.
Кузьма Лукич прощался последним, уже у коней. Долгих слов у него не нашлось, да я их и не ждал. Он проверил, как увязаны мои вьюки, подтянул ремень, который и без него держал, и сказал только:
— Вы там, ваше благородие, поперек пуль не становитесь. Ваше дело после пуль начинается, а не до.
— Постараюсь, Лукич. Ты тут Ростовцева придерживай, если понесет.
— Не понесет. Обтесался. — Он подумал и добавил: — Хороший из него врач выходит…
Выступили затемно, часа за два до рассвета.
Сотня вытянулась по дороге длинной темной лентой. Сто с лишним всадников, вьючные лошади с овсом и сухарями. Все перекованы на зимние подковы с шипами, и теперь копыта не скользили по обледенелой дороге, а вгрызались в нее с хрустом. Казаки сидели в седлах по-хозяйски, одетые тепло. Стрижак свое войско в дорогу собрал так, что придраться было не к чему.
Лихарев вышел проводить. Стоял у ворот, засунув руки в рукава, смотрел, как сотня проходит мимо. Мне на прощание сказал коротко:
— Вернешься — приму. Место твое тут никто не займет. Все, езжай.
Дорога пошла на северо-восток, прочь от залива, от камышей, от нашей соленой грязи. Грязь, кстати, не так давно кончилась. Вместо нее началась зима, настоящая, маньчжурская, о которой меня когда-то предупреждали.
Ветер тут был как наждак. Он шел с севера, сухой, колючий, и драл любой открытый кусок кожи. Снега лежало немного, его сдувало с промерзшей земли и несло понизу белыми змеями, через дорогу, между конских ног. Лошади заиндевели с головы до хвоста, у морд висели сосульки от дыхания. У казаков усы и брови стояли белые, ледяные, и все лица до глаз были замотаны башлыками.
Я в первый же переход понял, что мороз на марше — противник посерьезнее хунхузов, и объявил Стрижаку свои правила. На каждом привале десятникам осматривать людей: щеки, носы, уши. Белое пятно на коже — отогревать, снегом не тереть, им только кожу сдерешь. Ноги переобувать, портянки перематывать сухим концом, кто поленится, тот без пальцев останется. Не пить водку на морозе в седле: тепло от нее короткое и обманное, а замерзают с ней быстрее.
— Слыхали, черти? — гаркнул Стрижак сотне. — Доктора слушать, как меня! У кого нос отвалится, тому я второй не пришью, и он не пришьет!
Казаки смеялись, но правила соблюдали. Народ они были тертый, забайкальцев среди них хватало, и что такое зимняя дорога, понимали без лекций. За три перехода проблемы были только у двоих: у одного прихватило щеку, появилось белое пятно с пятак, отогрели вовремя, у второго замерз палец на ноге, первая степень, пузырей нет. Оба остались в строю. Для такой дороги — почти ничего.
Мороз, между прочим, воевал не только с людьми. На первой же ночевке казаки разобрали винтовки и стали протирать затворы насухо, от смазки. Я спросил зачем. Оказалось, ружейное масло на таком холоде густеет в мазь, и затвор к утру можно не открыть. Смажешь щедро, останешься с дубиной вместо винтовки. Забайкальцы это знали с дому и учили остальных. Я взял себе на заметку: с кольтом та же история, протер и его.
Ночевали в китайских деревнях, в фанзах. Фанза — жилье так себе, стены из глины с гаоляновой соломой, окна бумажные. Но у китайцев есть кан, лежанка во всю стену, а под ней дымоход от очага. Топишь очаг, и глиняная лежанка греется, как печной бок. На горячем кане, вповалку, в тесноте, ночь проходила терпимо. Китайцы на постой пускали без радости, но и без скандала: казаки платили. Стрижак за этим следил строго. Умный человек: нам через эти деревни, может, еще обратно идти.
На второй ночевке работа нашлась и мне. В той же деревне заночевал попутный обоз, и обозные привели ко мне солдатика, ездового. Тот днем промочил ноги на переправе через ручей, постеснялся доложить и доехал до ночлега в обледенелых сапогах. Сапоги с него снимали вдвоем, с трудом. Обе ступни белые, твердые на ощупь, чувствительности нет. Обморожение, и глубокое.
Растирать такое нельзя, поломаешь отмороженные ткани, как стекло. Греть у огня тоже нельзя, сожжешь то, что еще можно спасти. Я велел налить два ведра воды, чуть теплой, едва-едва, и грел ему ноги в воде, понемногу подливая горячую. Час возни. К концу ступни порозовели, вернулась боль, ездовой скулил сквозь зубы, и это было хорошо: болит, значит, живое. Пальцы на левой оставались сомнительными, два побагровели и вздулись. Я перевязал их сухо, с ватой, велел обозному унтеру везти парня в этап, в тепло, и не вздумать ставить его на ноги неделю.
— Довезу, — сказал унтер и посмотрел на меня с сомнением. — А пальцы как же? Отвалятся?
— Может, и обойдется. Через три дня будет видно. Черное отрежут, остальное заживет.
Унтер покрутил головой и увел своего ездового. А от меня полночи не отходила невеселая мысль: если так выглядит обычный марш, то что будет там, куда нас ведут.
На второй день дорога стала оживать. Сначала попался встречный обоз, пустой, потом еще один. Потом мы стали обгонять попутных: пехотная рота на марше, вереница саней с сеном. Все это тянулось в одну сторону с нами, к правому флангу. У колодца в большой деревне поили коней рядом с чужой сотней, оренбуржцы, шли откуда-то из-под Мукдена. Их есаул на вопрос «куда» пожал плечами: туда же, куда и вы, а зачем — господь ведает и Мищенко.
— Что же это такое, — сказал мне Стрижак, когда мы отъехали. Он держался рядом со мной весь марш, не то охранял, не то разговором спасался от скуки. — Со всей армии конницу гребут. Уральцы, слыхал, идут, донцы. Это ж какая силища собирается. Куда столько?
— А сам как думаешь?
— Думаю, наступать будем. — Он пожевал ус, вытащил его из-под башлыка. — Только чудно. Для наступления конницу при пехоте держат, по дивизиям. А тут ее в одно место сгребают, в кучу. Кучей на