Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Но одной проволоки мне было мало. Она далеко не панацея.

Обычный хирургический шелк.

Он у меня был, его привозили обозом в мотках, для швов. Тонкий, крепкий. Японский солдат, а тем более диверсант в темноте кое-что видит. Веревку, шпагат, и тем более саперную проволоку — она блестит. Но тонкую шелковую нить, натянутую в траве у самой голени, не разглядит никто.

Пожертвовать пришлось несколькими катушками.

Дальше нужно что-то, что даст знать, когда нить заденут. Колокольчиков у нас не водилось, тем более звенеть на весь гаолян или камыш от каждого порыва ветра — нехорошо.

Я взял горсть винтовочных патронов и вытащил из них капсюли. Это несложно. Маленькая латунная чашечка с гремучим составом, та, по которой бьет боек. Стукни по ней — хлопнет. В тихую ночь очень даже слышно. А если под каждый капсюль подвести пружинку с бойком и связать этот боек с натянутой нитью? Тогда стоит человеку задеть шелк, боек срывается, бьет по капсюлю, и бабах.

Возни с этими растяжками вышло много. Мы с Воздвиженским полдня сидели, приспосабливая бойки, он в этом деле понимал больше меня. Наделали десятка два таких «сигнализаций». Ночью пластуны вынесли их в камыш и гаолян и расставили перед спиралью, натянув шелк на пару ладоней от земли, где его не видно и где нога зацепит вернее всего.

Теперь оставалось еще кое-что.

Нужен удар по площади, разом, широким веером, направленный туда, откуда пойдет атака.

Материал — под рукой. У Воздвиженского в батарее скопились пустые латунные гильзы от трехдюймовых снарядов, и еще у нас были прочные жестяные ведра. Начинка: обрезки гвоздей, куски проволоки, железо, любой металлический хлам, который только нашелся.

Устройство было проще некуда. В гильзу или ведро на дно клали заряд пороха. Сверху плотно засыпали железо. К пороху выводили запальный шнур. Готовую банку вкапывали в землю под наклоном, открытым концом наружу, в сторону зарослей, и маскировали, чтобы не видно. Наведешь ее раструбом на предполагаемое направление атаки, и она ударит всем содержимым по вееру, шагов на полсотни, скосив все живое на этом пути.

Дежурному оставалось в нужный момент поджечь шнур. Дернул, поднес спичку — и в заросли уходит сплошная стена железа.

— Это же картечница получается, — сказал Воздвиженский. — Только неподвижная. Одноразовая картечница в ведре.

— Именно. Дешево и сердито. Одну штуку разрядил, вкопал следующую.

Мы наделали таких банок с десяток и вкопали их вдоль всего фронта, наведя раструбами в сторону врага. Шнуры вывели в окоп.

Провозились со всем этим хозяйством несколько дней. Спираль, растяжки, банки в бруствере. Я валился с ног, но фронт наш стал не тот, что прежде. Снаружи все то же: землянки, вал, гаолян. А внутри зарослей теперь пряталась стена из колючей пружины, невидимые шелковые нити со сторожками. А еще дальше, десяток жестяных банок, готовых выстрелить железом.

Японцы, конечно, видели нашу возню. Заметили проволоку. Даже может поняли, что в гаоляне теперь нити. Насчет картечниц — не знаю, эта штука не очень понятная, если смотреть издалека. Но все равно, до конца эффективность нововведений была для них неясна. Наверняка прикидывали, как преодолевать проволоку, но по-настоящему узнать, что работает, а что нет, можно только в бою.

Через несколько дней они все-таки полезли. Погнали командиры солдат вперед.

Ночью я не спал. Не спалось. То ли от усталости, то ли еще из-за чего-то. Забегался. Лежал, дремал, и услышал хлопок в гаоляне. Капсюль? Мой сторожок сработал?

Я вскочил. Сон слетел мгновенно.

Не успел я натянуть сапоги, как началось по настоящему. Треск, крики. Похоже, кто-то все-таки запутался в проволоке.

С поста ударил один выстрел, за ним второй, а потом пулемет.

Наши открыли огонь по тому месту, откуда шел шум. Японцы ответили — из темноты захлопали их винтовки, засвистели пули над бруствером.

Затем полыхнуло. Картечница. В гаолян ушел веер железа. Гвозди, обрезки, все разом. Широким снопом на полсотни шагов. В ответ — жуткие крики боли. Попали.

Еще один взрыв, и новая порция железа ушла в заросли. Снова крики.

Слева хлопнула третья банка. Опять железный веер, опять крик.

Японцы поняли, что дело плохо, и покатились назад. По ним продолжали стрелять. Ушли наверняка не все.

Все закончилось быстро. Несколько минут, и все. Стрельба стихла, только изредка кто-то из дежурных посылал пулю, если видел какое-то шевеление.

Я стоял в окопе, прижавшись к стенке, с кольтом в руке, и слушал, как прекращается бой. Стрелять мне так и не пришлось, до меня никто не добрался, и слава богу. Лихарев велел беречься, я обещание почти сдержал. Из окопа не вылез.

Он прошел вдоль вала, пригибаясь, проверяя посты.

— Все целы? — окликнул он.

— Все, ваше благородие! — отозвались с постов, один за другим. — Целы!

Появился Стрижак, дошел до меня, глянул на кольт в моей руке, хмыкнул.

— Живой, доктор?

— Живой. И, кажется, без работы остался. Некого латать.

— Это ты верно подметил. — Он оскалился в темноте. — Своих латать некого. А ихних, поди, в гаоляне тьма валяется.

* * *

Верхового заметили с северного поста, когда до него оставалось версты полторы. Солдат прибежал к штабной землянке, запыхавшись.

— Одиночный, вашбродь! Гонит вовсю, конь в мыле!

Один всадник, среди бела дня, по открытой дороге. Так ездят только те, кому положено торопиться, и с бумагами, которые жгут карман. Лихарев вышел наружу, я тоже. Работы в лазарете с утра не нашлось: после ночного боя не прибавилось ни одного раненого. Я слонялся без дела, что на войне само по себе подозрительно. Но на самом деле решил немного отдохнуть. Без этого нельзя.

Всадник подошел к валу рысью, уже усталой, спотыкающейся. Конь был загнан — бока ходили, как кузнечные мехи, с морды хлопьями летела пена и тут же схватывалась на холоде. Сам верховой оказался молоденьким хорунжим, заиндевевшим до бровей (у нас поднялся мороз). Усы, брови, башлык — все белое, в инее. Он сполз с седла, не сполз даже, а отвалился, устоял на ногах и козырнул.

— Господин подполковник! Срочный пакет из полевого штаба армии. Приказано вручить лично и получить расписку.

Из-за пазухи он вытащил плоский пакет. Серая казенная бумага, шпагат крест-накрест, на узлах сургуч.