Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов
Мне налили отдельно, как положено при офицерском звании. Но я поел из общего котла, рядом с казаками. Чины на морозе греют плохо.
Ночевать набились в три большие фанзы, всей сотней, как сельди в бочке. Дышать нечем, зато тепло. Кан, китайская лежанка с дымоходами внутри, оказался целым. Глина держала тепло всю ночь. Я расстелил шинель в углу, под стеной, подложил вещи под голову и уснул, едва вытянув ноги. Переход вымотал дальше некуда.
Утром я встал раньше всех и первым делом занялся физиономией. К генералу идти небритым нельзя, это понятно. Брился тщательно, скребя двухдневную щетину и матерясь про себя, когда бритва цепляла. Вроде чисто. Обтерся, расчесался, вытряхнул и отчистил шинель от соломы и грязи. Сапоги протер тряпкой. Вид получился не парадный, но человеческий. Сойдет. Лучше я уже не сделаю.
Казаки уже вставали, кряхтя и переругиваясь спросонок. Кто-то тянулся к котлу с остывшим кулешом, кто-то шел к лошадям. Стрижак спал, накрывшись буркой с головой.
К штабу я подошел немного раньше, без пяти одиннадцать. Утро выдалось ясное, с сухим морозом. Над деревней висел дым от сотен костров и стоял сплошной гул большого лагеря. Ржали лошади, где-то ковали, где-то ругались непонятно из-за чего. Тыл действующей армии, если приглядеться, похож не на войну, а на базар. Только на людях погоны да оружие.
Тот же адъютант, тот же двор, только коней рядом вроде меньше. Адъютант, увидел меня, кивнул, встал.
— Обождите минуту.
Он скрылся за перегородкой, доложил вполголоса. Вышел, отдернул циновку.
— Прошу. Их превосходительство ждет.
Я вошел.
Внутренняя половина фанзы была теплой и низкой, с закопченным потолком. На стенах карты, приколотые прямо к глине, стол, заваленный бумагами, походная кровать в углу, прикрытая солдатским одеялом. Мищенко стоял у стола, в расстегнутом кителе. Рядом второй человек. Его я видел впервые. Немолодой, лет за пятьдесят, сухощавый, с седыми висками и коротко стриженной бородкой. Полковничьи погоны, а на них — скрещенные топорики, знак инженерного ведомства. Военный инженер, и в немалом чине.
— А, доктор. — сказал Мищенко. — Заходите, заходите. Вот, полюбуйтесь, господин полковник, это и есть тот самый лекарь, про которого я вам толковал. Который японскую канонерку камышом на дно спустил. Дмитриев, Вадим Александрович. А это полковник Свешников, Порфирий Никитич, начальник инженерной части при отряде. По подрывному делу первый человек.
— Так это вы, — сказал он. — Наслышан. Мину подвели течением. Хитро придумано, ничего не скажу. Я, признаться, когда докладывали, не поверил сперва. Больно просто.
— Простое надежнее, — сказал я.
— Верно. — Он усмехнулся в бородку. — Очень верно говорите.
Мищенко хлопнул ладонью по столу, обрывая любезности.
— Ну вот и славно, спелись. Садитесь, доктор. Разговор будет недолгий, но серьезный. И запомните сразу: все, что услышите тут, при вас и умрет. Никому ни слова.
— Уяснил, ваше превосходительство.
— Тогда слушайте.
Он развернул ко мне карту, ткнул толстым пальцем.
— Инкоу. Порт. Оттуда японец кормится, туда ему возят и снаряды, и хлеб, и все прочее. Узел. Мы задумали по этому узлу ударить. Конным рейдом, глубоко, к нему в тыл. Пожечь склады, порвать дорогу, наделать шума, чтобы он с фронта силы оттягивал сюда, к нам. Дело большое, готовим давно. — Он помолчал, глянул на меня из-под бровей. — И вот я подумал про вас. Вы канонерку утопили одной хитростью, без единого выстрела. А в Инкоу, в порту, суда стоят. Транспорты, паровые катера. Можете вы мне и там устроить такое? Чтобы порт на дно, как ту лоханку? Вода еще не замерзла, зима была теплая.
Я ответил сразу.
— Нет, ваше превосходительство. Не выйдет.
Он нахмурился.
— Почему?
— В том и беда, что больше. С канонеркой все сошлось одно к одному. Река узкая, течение как в трубе, и лодка стояла на якоре в одном месте, каждую ночь. Я знал, куда мину нести, знал, за сколько минут ее донесет. Мина сама доплыла, ее вода принесла. А порт — это залив, простор, гавань. Куда там нести и что нести? Мину под каждый борт руками не подведешь, а сама она не дойдет. Порт — это не канонерка. Это совсем другое.
Мищенко слушал, и было видно, что ответ ему не по душе. Он-то, верно, уже нарисовал себе, как порт горит и тонет от одной моей выдумки. Пришлось разочаровать.
— Жаль, — сказал он и потер лоб. — Жаль. Ну да ладно. На нет и суда нет. Порт мы и так пожжем. А вы все ж останьтесь, послушайте. Может, и вам что на ум придет. Что-то наподобие подрыва той канонерки, только на суше. Нам какие-нибудь хитрости не помешают, а вы в этом деле человек проверенный.
Свешников придвинул к себе бумаги, разложил схему.
— Извольте, — он говорил совершенно спокойно и уверенно. — Тут все просто.
— Задача — прервать движение по железной дороге к югу от Инкоу, и надолго. Средство обычное, испытанное. Подрывные партии выходят к полотну ночью, в нескольких местах разом. Закладываем под рельсы пироксилиновые шашки, рвем путь на протяжении, сколько успеем. Отдельно бьем по мостам через речки: заряд под пролет, чтобы обрушить ферму в воду. Так рвали и в турецкую кампанию, и позже. Способ верный.
Я слушал и морщился. Способ, может, и верный для учебника, только толку от него на грош. Молчать я не стал. Раз уж позвали слушать, послушаю и скажу.
— Простите, полковник. Рельсы рвать — это зря взрывчатку жечь.
Свешников поднял на меня глаза. Какой-то врач-недоучка спорит с полковником, причем по его же профилю.
— Отчего же зря?
— Оттого, что прямой рельс — это просто кусок железа. Его меняют куском железа. У японцев вдоль всей дороги лежат запасные рельсы, костыли, шпалы, это все заготовлено. Выйдет ремонтная летучка, ваш порванный участок в полверсты они за несколько часов переберут и пустят поезда. Вы ночь в грязи проползаете, людьми рискуете, взрывчатку потратите, а японец назавтра только поморщится. Не стоит труда.
Свешников выпрямился. Ему это явно не понравилось.
— А что же вы предлагаете? — раздраженно спросил он.
— Бить не по рельсам, а по тому, что рельсом не заменишь.
Я потянул к себе лист