Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Теперь фельдшер сразу осваивал науку на живом человеке.

Держался он молодцом. Сожмет, отпустит, шевеля губами, считая. Грудь Егора поднималась и опадала в его ритме, послушно, как кузнечный мех. Парень дышал, не приходя в сознание и не участвуя в процессе. Дышал чужими руками.

Теперь у меня были развязаны собственные.

Рану я обколол по краям кокаином. Дальше скальпель. Я расширил рану вверх и вниз, убрал размозженные лохмотья мышц, выкусил щипцами острые обломки ребра.

Пуля вошла сбоку, раздробила ребро, прошла по краю лёгкого и, выйдя из плевральной полости, застряла сзади в толще широчайшей мышцы.

Потом я вскрыл плевру пошире, чтобы добраться до легкого, и увидел то, чего в тысяча девятьсот четвертом году не видел ни один хирург.

Легкое не спалось.

По всем законам, писаным и неписаным, оно обязано было съежиться в комок у корня, темный и бесполезный. Вместо этого оно стояло в ране раздутое, розово-багровое, живое.

При каждом нажатии на мешок лёгкое расправлялось и поднималось к ране. На выдохе снова опадало, но уже не съёживалось у корня, как прежде. Мешок не возвращал плеврального вакуума. Он делал другое: раздувал лёгкое изнутри положительным давлением.

— Держи его раздутым! — сказал я. — Дави чуть плотнее, мне шить надо.

Лукич надавил плотнее. И перестарался.

На муфте резко, зло свистнуло. Латунный пластинчатый клапан отогнулся и стравил лишнее давление в воздух. Сорок сантиметров водяного столба, порог, за которым рвутся альвеолы. Клапан Шварца сработал в первый раз в боевых условиях, и сработал как надо.

— Не так сильно, Лукич! Слышишь свисток? Он означает, что чересчур. Это тебе не кузня. Плавнее дави, на две трети, свисток молчать должен.

— Виноват… Хитрая машинка, сама ругается.

— Она не ругается, она ему легкие бережет. Ты продавишь, они изнутри лопнут, и все насмарку. Держи ритм.

Дальше пошла обычная работа, вернее, работа, которая обязана стать обычной. Рваный участок легочной ткани я ушил кетгутом, широкими стежками, на раздутом легком это оказалось не намного труднее, чем штопать подушку (преувеличиваю). Кровившие межреберные сосуды перевязал шелком. Промыл полость теплым раствором, сколько дотянулся, отсосал шприцем розовую жижу.

Оставалось главное. Закрыть грудь так, чтобы дыра перестала быть дырой.

Я шил послойно. Сначала глубокие мышцы, потом поверхностные, стежок к стежку, без единой щели. Перед последними швами я скомандовал Лукичу дать полный вдох и подержать. Легкое раздулось до отказа, выдавило из полости остатки воздуха, и на этом раздутии я затянул последние швы и закрыл кожу. Повязка сверху, плотная, с ланолином и пенициллином.

Но через отдельный разрез ниже основной раны я провёл в плевральную полость толстую резиновую трубку. Второй конец опустил в бутыль с кипячёной водой. Воздух мог выходить пузырями, обратно вода его не пускала.

Все. Грудь снова была целой. Оставался вопрос, самый простой и самый главный.

— Прекращай, — сказал я. — Посмотрим, задышит ли сам.

Кузьма Лукич отпустил мешок и побыстрее убрал руки. Баллон расправился в последний раз и замер.

Тишина в землянке стояла полная. Слышно было, как потрескивает фитиль в лампе. Секунда. Три. Пять. Егор лежал не дыша, и я уже прикидывал, сколько еще качать и что делать, если сам не пойдет.

Потом его грудь дрогнула и поднялась. Слабо, неглубоко, но сама, без всякого мешка. На муфте едва заметно затрепетала выпускная мембрана: его собственный выдох толкнул ее изнутри. Вдох. Выдох. Еще вдох, уже глубже.

— Пошел, — сказал я. — Сам пошел.

Кузьма Лукич мелко перекрестился на мешок. Именно на мешок!

Через пару минут Егор начал давиться. Горло его сжималось, он слабо кашлял и возил головой по клеенке: рвотный рефлекс вернулся, глотка ожила и требовала убрать из себя постороннее. Лучшего сигнала мне не требовалось. Я придержал ему голову, взялся за щиток и аккуратно, по дуге, вытянул трубку изо рта.

Егор закашлялся, задышал ртом, хрипло, жадно, и приоткрыл глаза.

— Дыши, — сказал я. — Теперь сам дыши.

* * *

Официально сословие самураев и полунезависимые провинции ниндзя (такие как Ига и Кока) были упразднены во время Реставрации Мэйдзи (1868 год). Императорское правительство разрушило феодальную систему, запретило ношение мечей и создало современную призывную армию.

Но их навыки не исчезли. Люди, с детства обученные скрытному проникновению, диверсиям и психологической войне, массово перешли на службу в новые государственные структуры: в полицию, контрразведку и в разведку Императорской армии Японии.

1. Ниндзюцу на Русско-японской войне

К началу войны в Маньчжурии Японский Генеральный штаб создал «Токуму Кикан» — Специальные секретные службы (агентства особых поручений). Это были подразделения военной разведки и диверсантов, которые действовали за линией фронта.

Они маскировались под китайских крестьян, бродячих буддийских монахов или торговцев, вербовали и возглавляли отряды местных бандитов, натравливая их на русские обозы и склады.

В регулярной армии для ночных вылазок и снятия часовых использовались отряды «Тэйсинтай» — ударные отряды добровольцев и разведчиков ближнего боя. Туда часто набирали выходцев из старых семей, сохранивших традиционные боевые искусства.

2. Исторические факты и доказательства

Японский полководец генерал Ноги Марэсукэ (командовавший осадой Порт-Артура), открыто упоминал эти практики. В своих записях периода Русско-японской войны он писал: «Ниндзюцу — это терпеливое искусство удаления ненужного (своего рода хирургия на политическом уровне)», подчеркивая, что эти методы принципиально важны для японского боевого духа.

Японские разведчики использовали традиционный арсенал: кошки для лазания, боевые серпы (кама) для снятия часовых в тишине и специальные плетеные снегоступы или мокроступы («кандзики»), которые могли оставлять деформированные следы, путая преследователей, и много чего еще.

Главным историческим доказательством того, что правительство не только не уничтожило ниндзя, но и взяло их на баланс, является биография Сэйко Фудзиты. Он официально считается 14-м наследником клана Кога-рю и последним «официальным» правительственным ниндзя. Впоследствии Фудзита был приглашен Императорской армией преподавать классическое ниндзюцу (включая яды, маскировку и бесшумное убийство) в Школе Накано — главной кузнице японских шпионов и диверсантов.

* * *

Утром Егор был жив.

Он лежал в чистой землянке, обложенный с боков скатками, чтобы не заваливался на оперированную сторону. Дышал часто и неглубоко, берег грудь, но дышал сам, и губы у него были обычного цвета. На вопросы отвечал шепотом, в одно слово. Пить просил каждые полчаса.

Я послушал грудь трубкой. Справа дыхание проводилось, слабое, жестковатое, но по всему полю. Легкое держалось расправленным, шов не