Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Так. — Лихарев повернулся к толпе. — Чего сгрудились? Караульный начальник, часовых на места! Фонарей сюда, оцепить место! Воздвиженский, посмотреть, все ли цело. Утром разберемся, что за дрянь.

Затем повернулся ко мне.

— Доктор, осмотри его. Что это за тварь.

Тварь при осмотре оказалась человеком, и человеком весьма обыкновенным. Маленький мужчина, мне по плечо, даже ниже, легкий, жилистый, как гимнаст из дешевого цирка. Лет двадцати пяти на вид, хотя под слоем сажи с жиром, которой было замазано лицо, точнее не скажешь. Обе мои пули пришлись в грудь. Вторая, судя по всему, разорвала аорту, потому и затих так быстро.

Одет он был в черное с головы до ног. Куртка и штаны из плотной ткани, все в обтяжку. Обувь мягкая, с отделенным большим пальцем, подошва тонкая, войлочная. В такой обуви по камышу можно идти вплотную к часовому, и часовой никогда ничего не услышит.

Снаряжение сняли и разложили на плащ-палатке при фонаре. Серп с прямой деревянной рукоятью, лезвие короткое, сильно изогнутое, заточка по внутренней стороне дуги. Заточка такая, что бриться можно. Узкий нож. Моток тонкого шнура. Спички в жестянке, обернутые вощеной бумагой. Кусок черной ткани. И сверток, который я разворачивал с особым интересом.

В свертке лежали они. Деревянные колодки с ремешками, а на колодках, снизу, звериные когти, вырезанные вместе с подушечками лап. Аккуратная столярная работа, дерево твердое, отполированное. Надеваешь поверх своей обуви, и на грязи остается след зверя.

— Вот и все колдовство, — сказал я Лихареву.

— Да. — Лихарев взял одну колодку, повертел, поставил на землю когтями вниз. — А часовые мертвые настоящие. Ладно. Утром покажу это добро всему отряду, пусть щупают. А этого… — он посмотрел на тело, — этого пока не убирать. Тоже пусть посмотрят.

Вой над правым флангом к тому времени еще тянул свое, но уже тише и реже. Ветер садился. А может, тот, кто держал веревку на той стороне болота, услышал два револьверных выстрела у батареи и понял, что представление пора сворачивать. Через полчаса звук просел до низкого гудения и пропал совсем.

На него уже никто не оборачивался. Солдаты, которые вечером бежали от этого воя, бросив позицию, теперь стояли в очереди посмотреть на мертвого демона и обменивались мнениями. Мнения были простые: тьфу, соплей перешибешь, и такого испугались, срамота.

Испугались, допустим, не такого. Испугались того, кого сами себе нарисовали в тумане. Но втолковывать это никому не требовалось. Мертвый лазутчик на плащ-палатке лечил от чертовщины лучше любых слов, моих и командирских вместе взятых.

* * *

Утром Лихарев собрал офицеров и коротко подвел итог ночи. Итог был неприятный.

— Отряд вчера был на волос от конца, господа, причем от одного человека с серпом и от собственного страха. Фланг оголили сами, без единого выстрела с той стороны. Приди за этим воем рота пехоты, нам бы крышка. Выводы делаю следующие.

Выводы он изложил по пальцам. Часовых ставить парами и никак иначе, везде, на всех постах. Постов больше, смены чаще, на флангах усиленные секреты. Каждому посту осветительные ракеты, и не по одной.

— И последнее. — Лихарев обвел офицеров взглядом. — Довести до всех: при малейшем подозрении освещать местность и открывать огонь. Патронов не жалеть. За ложную тревогу ругать не буду, объявляю официально. Пусть лучше десять раз пальнут по кочке, чем один раз промолчат, как Клюев. Все, господа, по местам.

Офицеры потянулись к выходу. Меня Лихарев придержал.

— Слушай, доктор. Я за лазутчика крест обещал. Прилюдно обещал, весь отряд слышал.

— Обещали.

— А убил его ты. И как прикажешь это оформлять? Врач, Красный Крест, конвенция. Но я что-нибудь придумаю. С канонеркой вроде прошло, хотя там была другая ситуация. Как бы тебя за стрельбу не наказали.

— Тогда не оформляйте никак. — Я пожал плечами. — Считайте, что лазутчик неудачно упал. Или кто-то другой его застрелил. Пусть он награду получит.

Лихарев хмыкнул.

— Нет, я еще подумаю. А что другой застрелил, это ерунда. Никто награду за чужое дело не захочет получать. С таким человеком здороваться перестанут.

Тело и снаряжение утром выставили у штабной землянки, и роты проходили мимо повзводно. Солдаты щупали деревянные когти, прикладывали ладонь к серпу и качали головами. Кто-то плевал в сторону тела, унтера не мешали. Один пожилой стрелок долго вертел колодку с когтями, потом сказал соседу: у нас в деревне Митька-охотник такие же резал, волчьи, барыню пугать. Сосед заржал, за ним остальные. Смех над этой штукой был полезен, поэтому засмеялся даже стоявший неподалеку Лихарев.

Ближе к полудню вестовой принес конверт. Плотный, казенный, без обратного адреса, но почерк на нем я уже знал. Ракитин.

Писал он сухо, по-деловому, и все же между строк сквозило удовольствие, как у кота, доевшего сметану. Ловушка захлопнулась, мыши внутри. Все взяты, даже надворный советник из интендантского управления. Вся цепочка, писал Ракитин, пойдет под военный суд, и пойдет дружно, потому что топить друг друга они начали еще до конца первого допроса.

Нам с подполковником Лихаревым и подъесаулу Стрижаку выражалась благодарность. Дальше шла приписка, подчеркнутая одной прямой чертой.

«Монеты, полученные за спирт, являются вещественным доказательством взятки и хищения. Тратить категорически воспрещается. На днях прибудет следователь военной прокуратуры для изъятия оных под протокол».

Стрижака я нашел у коновязи и зачитал ему письмо целиком. Первую часть он слушал сияя, кивал на каждом предложении. На приписке сияние погасло, как керосиновая лампа под ветром.

— Погодите, доктор. Это как же… Все серебро отдать?

— До последней монеты. Под протокол.

— Эх, ваше благородие… — Стрижак снял папаху и посмотрел внутрь нее, словно серебро лежало именно там. — Справедливость, оно, конечно, дело хорошее. Святое дело. Но серебро-то настоящее! Я его, можно сказать, горбом заработал, всю ночь перед иродами кривлялся. Эх, жандармские, нет у них сердца. Одни протоколы вместо него.

— Ты же знал, что деньги казенные пойдут.

— Знать-то знал. — Он вздохнул с такой силой, что вздрогнула лошадь у коновязи. — А в руках подержал, и вроде как свыкся. А теперь, выходит, приедет крыса канцелярская, пересчитает и увезет.

— Приедет и увезет. И до того дня мешок не развязывать. Не хватало, чтобы монеты в счете не сошлись.

— Ну, деньги не у меня. — Стрижак нахлобучил папаху. — Да и