Андрей Муравьев - Так хочет бог!

Приступ проходит так же внезапно, как и начался.

Тело замирает, плечи опускаются. Канадка с детским всхлипом валиться на землю. Игорь и Захар вскидывают пистолеты, выискивая в окружающей темноте того, кто послал стрелу.

Но стрелка нигде нет. Кати не задета. Из травы, где, скрутившись в клубок, лежит канадка, доносится тихий плач.

– Ты всегда был мне другом, Тимофей, – Захар накренился, но могучая ладонь кубанца успела подхватить товарища.

Сибиряк кивнул, благодаря, попробовал подняться по ступеням и снова откатился назад. На этот раз подъесаул не помог.

Казак вернулся и замер, пошатываясь над телом. Упав на спину, бывший красноармеец пробовал подняться, смешно загребая руками и ногами. Подъесаул заржал. Громыхая в узких коридорах, эхо разносилось по этажу, заставляя гурий жаться к стенам.

– Эко тебя угораздило.

Захар виновато улыбнулся.

…Когда они ввалились в малую залу, гости Аламута уже разбрелись по отгороженным закуткам. Сладковатый дым витал в помещении, заставляя замирать сердце и туманя мозг.

Хозяин приветливо махнул рукой.

– Сюда, сюда.

Русичи, пошатываясь, двинулись к помосту, на котором возлежал владыка. Крупный, уже немолодой мужчина с лицом, будто выбитым из скалы неумелым резчиком. Шрамы исказили черты лица его, время выбелила бороду, иссушила руки.

– Я набил для вас свою лучшую трубку.

Потресканые губы разошлись в улыбке, обнажив белоснежные зубы юноши.

Захар нетерпеливо дернулся, протягивая руки к искушению. Он уже забыл все, о чем они сговорились полчаса назад.

Горовой с трудом удержал товарища.

Старец удивленно поднял брови. Захар вздохнул и отошел за спину казака.

– Спасибо, добрый друг, но мы пришли не за этим, – слова отказа дались подъесаулу с трудом.

За спиной обреченно вздохнул Пригодько.

– А за чем же еще?

– Не за этим… Совсем не за этим, друже.

Владыка огладил бороду и отложил трубку к серебряному кубку, наполненному "радостью мира". Пригодько следил за перемещением трубки, как собака отслеживает уносимую из-под носа кость.

– Все ли хорошо у тебя? Не мучает ли что твою душу, мой несостоявшийся враг и гость дома моего?

От повторного приглашения отказаться было нельзя. Горовой сел.

За спиной еще раз глубоко вздохнул Захар.

– Спасибо. Все у меня добра. Все в порядке и достатке.

Старик улыбнулся и протянул трубку Захару. Пригодько облизнулся и попробовал привстать, но ладонь подъесаула вдавила его в пол.

– Он не будет.

Еще один душераздирающий вздох.

Владыка повернул голову набок.

– Так ли я понял, что тебе не по вкусу цветы моего сада, гость?

– Все мне по вкусу, хозяин. Только загостились мы. Пора и честь знать.

– Уезжаете?

– Знаешь, что ждали мы лишь попутного каравана, чтобы не ехать через горы сам-самом. Ты говорил, что в месяц по два таких каравана идут. Мы гостим уже значно больше, а все никак не можем застать попутчиков.

– Время такое, друг. Война в мире нынче. Купцы не едут, а воины сторонятся моих земель, да и я их не жалую.

– Тогда не обессудь. Сами мы в поход выступим. Негоже сидеть сиднем, пока друзья невесть где обретаются. Дело у нас там. Пора.

– Знаю, знаю.

– Откуда?

– Слухами полны корзины моих гостей. Ими они расплачиваются за радость, что несу в их души.

– И что еще тебе сказали твои гости, уважаемый?

– Мало… Очень мало, друг.

Горовой поднялся.

– Дозволь нам откланяться. До моря путь не близкий. Собраться надо, коней снарядить. Думаем, по зорьке первой в дорогу выедем. Не держи на нас зла, если чем обидели.

Владыка усмехнулся.

– Я много, что знаю, друг… Мир полон тех, кто хочет говорить, и всегда мало тех, кто готов слушать.

Он протянул трубку, показывая, что не собирается заканчивать разговор. Горовой отказался. Потом удержал руку друга. Пригодько в который раз обреченно вздохнул.

– И что же говорят твои гости, уважаемый?

– А говорят они, друг мой Тимо-о-фей, что не надо вам выезжать в земли, которые сейчас старается избежать каждый благоразумный человек. Люди, которые вам дороги, уже спешат сюда сами. Зачем прыгать у дерева, когда каждый плод когда-то сам будет готов упасть тебе в ладонь?

– Как?

– Не как, друг, а сколько… Ваши друзья, живые и невредимые, едут сюда. Будут в гости к концу зимы, когда снег на перевалах сойдет.

Владыка еще раз протянул трубку.

Казак упустил момент, когда подарок перехватил Пригодько. Через мгновение сибиряк уже втянул сладковатый дым в легкие.

– Так нам… Эта? Выезжать, выходит, что и не надо?

От окутавшего голову дыма мысли путались, терялись, убегая в те моменты, когда нужны.

Тимофей Михайлович потер переносицу.

– Как нам… – Понял, что недоверием оскорбит хозяина, и поменял вопрос. – Где нам узнать, скоро ли друзья будут здесь?

– Все в воле небес, – Владыка поднял ладони вверх.

Подбежавший слуга тут же вложил в них новую трубку.

– Пока же не стоит спешить, дорогие гости. Зачем идти к тому, что само спешит навстречу? Нельзя обогнать судьбу.

Он протянул новую трубку подъесаулу. Тот отказался. Хозяин еле заметно нахмурился. Но негатив прошел быстро. Через секунду он опять улыбался.

– Солнце создано, чтобы нести тепло. Вода утоляет жажду. А мои цветы заставляют каждого становится на ступеньку ближе к Создателю.

Пригодько что-то согласно прогудел, но казак остался непреклонен.

Владыка улыбнулся, пробормотал, что все в руках Аллаха, и показал, что гости могут уходить.

…В комнату, где они жили, Пригодько уже волокли слуги. Сам бывший красноармеец лишь бессвязно лепетал, лыбился и пускал слюни.

– Ну, Костя-я-я, как же так?! – скулила жена, заламывая крепенькие ручки. Копна волос в искусственном беспорядке разлетелась по плечам, создавая то очарование, которое, как она знала, ее мужчина и ценил в них. – Что со мною будет, ты подумал?! Ты за море уйдешь, годы там ходить будешь, грехи свои отмолишь, а я?!

Она стрельнула очаровательными глазками.

Костя не выдержал очередного приступа и отвел глаза, чем Алессандра не преминула воспользоваться.

– Ну зачем, зачем тебе это? – Она обвела кругом руками. – Пускай твои товарищи едут. Тимо – рыцарь, ему по рангу положено, Захарий – тоже перекати-поле. Улугбек тот вообще здесь не бывает. Пускай и едут! А ты пока за хозяйством присмотришь! Какие такие грехи ты там замаливать будешь?! В чем каяться?