"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Степанида в январе взяла к себе в помощь девчонку.

Ремизов узнал об этом, когда пришёл домой и обнаружил на кухне Дуняшу, дочь Марьи Кузьминой, чистящую картошку с видом человека при должности.

— Ты чего тут?

— Я работаю, — сказала Дуняша.

— Степанида!

— А чего Степанида, — отозвалась кухарка из сеней. — Мне девять лет уж не восемнадцать. А ей десятый год, ей учиться надо.

— Чему?

— Хозяйству, — сказала Степанида, входя. — И читать. Ты её учить будешь.

Ремизов сел.

— Я?

— Ты. По вечерам. Тебе всё одно не спится.

Дуняша посмотрела на него через стол — исподлобья, готовая обидеться.

— Я умею читать, — сказала она. — Немножко.

— Немножко — это как?

— Вывески.

— Хорошо, — сказал Ремизов. — Значит, начнём с бумаг.

— С каких?

— С обыкновенных, — сказал он. — Ты умеешь читать вывески, а надо уметь читать то, что мелко и скучно. Скучное самое важное и есть.

Степанида поставила на стол миску и хмыкнула.

— Ты гляди, — сказала она. — Он и её выучит.

Двадцать второй том описи Ремизов увидел через десять дней, и увидел он его не в архиве.

Пыжов прислал в управу два тома с запиской: «Прошу дать заключение о состоянии бумаги и переплёта, поскольку в вашей управе есть опыт по обгорелым делам».

Кулага прочёл записку дважды.

— Это он вам их прислал, — сказал он.

— Он их прислал управе.

— Андрей Ильич, у нас в управе опыт по обгорелым делам есть у меня и у покойного квартального, — сказал подьячий. — А написано «прошу дать заключение». Это, знаете ли, называется — не заметить.

Тома положили на стол и разбирали три дня.

Ремизов не притрагивался к ним до вечера третьего дня, когда Кулага и Гринька закончили и легли спать прямо в управе.

Тогда он сел и открыл двенадцатый том — тот, что лежал раскрытым под рукой у Ольхина.

Опись поступлений велась просто.

Дата. Откуда поступило. Что поступило. Сколько связок. Кто принял.

Строки шли по годам, аккуратно, одной рукой на десятки лет вперёд, потому что писари в Гильдии менялись редко.

Ремизов читал четыре часа и не находил ничего, потому что не знал, что искать.

Потом он перестал читать и начал считать.

Он взял чистый лист и стал выписывать не содержание строк, а их число: сколько записей приходится на каждый год.

Сорок четвёртый — сто девять.

Сорок пятый — девяносто восемь.

Сорок шестой — сто три.

Сорок седьмой — сорок одна.

Он остановился.

Сорок восьмой — сто двенадцать. Сорок девятый — девяносто шесть.

Он вернулся к сорок седьмому и посмотрел на страницы.

Страницы были целы. Ни одна не выдрана: корешок ровный, нитки на месте.

Он поднёс том к лампе и стал смотреть на просвет.

Между листом сто четырнадцатым и сто пятнадцатым не хватало ничего. Между сто пятнадцатым и сто шестнадцатым — тоже.

Он смотрел долго, и наконец увидел.

У корешка, глубоко, оставались тонкие полоски — не обрывки, а именно полоски в четверть вершка, обрезанные вровень так аккуратно, что при беглом взгляде их принимаешь за подклейку.

Листы не вырывали. Их вырезали — ножом, по линейке, у самого корешка.

Ремизов сел.

Потом взял второй том, тринадцатый по счёту, и повторил счёт.

Пятьдесят четвёртый — сорок семь записей вместо обычных ста.

Утром он разбудил Кулагу и Гриньку и заставил считать всё.

К вечеру у них был лист с двадцатью двумя строками — по одной на том.

В одиннадцати томах числа были ровные. В одиннадцати — провалы.

— Одиннадцать лет, — сказал Кулага, глядя на лист. — С сорок седьмого по прошлый год, вразбивку.

— Сколько записей вырезано?

Гринька считал на счётах.

— Если по среднему... — Он щёлкал. — Около шестисот.

В управе стало тихо.

— Шестьсот записей, — сказал Ремизов. — О шестистах поступлениях, которых теперь как бы не было.

— И которых теперь на полках как бы нет, — сказал Кулага.

— Или есть, но их никто не найдёт.

Подьячий покачал головой.

— Нет, Андрей Ильич. Вы думаете о том, что кто-то что-то прячет. А я думаю о простом.

— О каком?

— Опись — это не просто список, — сказал Кулага. — Опись — это то, по чему проверяют, всё ли на месте. Ежели строки нет — то и связки на полке быть не должно, и никто её не хватится. Ни завтра, ни через сто лет.

Он посмотрел на Ремизова.

— Я тридцать два года в управе. У нас в подвале полторы тысячи связок, и ежели я нынче вынесу оттуда десять и вычеркну их из описи — вы узнаете об этом?

— Нет.

— Вот, — сказал Кулага. — Из архива воруют, Андрей Ильич. Одиннадцать лет.

Пыжов выслушал в тот же вечер и не поверил.

Он не сказал этого прямо. Он сказал:

— Любопытно.

— Вы можете проверить за час. Возьмите любой том и сосчитайте записи по годам.

— Я это сделаю, — сказал Пыжов. — Андрей Ильич, я это непременно сделаю. Но вы понимаете, что даже если вы правы...

— То что?

— То это кража бумаг, — сказал столичный. — А у меня магистр со свёрнутым виском и Гильдия, расколотая надвое. Вы предлагаете мне уйти от заговора к пропаже старых связок.

— Я предлагаю вам подумать, отчего магистр Ольхин, один из пяти, три недели подряд по вечерам сам сверял опись, — сказал Ремизов. — Не велел писарям. Сам. С фонарём, на стремянке, в семьдесят лет возраста и в пятьдесят восемь.

Пыжов помолчал.

— Он что-то заметил, — сказал он.

— Он заметил, что опись не сходится, — сказал Ремизов. — И он не пошёл с этим к магистрам.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Ремизов, — что вырезать листы из гильдейской описи может только тот, кто в Гильдии свой.

Онисима Ремизов навестил в конце января — не по делу, потому что дела у него не было, а потому, что старик прислал за ним мальчишку.

Каморка при входе во второй ярус была тесная, чистая и тёплая. Онисим усадил его на