Тень Кукулькана - Алексей Птица

Я молчал, глядя на него. Слова его оседали где-то в груди, и я чувствовал, как они начинают что-то менять во мне.

— А что бы ты посоветовал? — спросил я наконец, и в моём голосе послышалась та самая усталость, которую я так долго прятал. — Если бы ты оказался на моём месте, что сделал?

Он улыбнулся, и эта улыбка передавала столько тепла, что я почувствовал, как внутри меня что-то оттаивает.

— Я бы не торопился, — ответил он. — Я бы дал себе время понять, что для меня важно, ведь имя — это всего лишь имя, Эрнесто. Важнее то, что ты делаешь, и я знаю, что ты делаешь правильные вещи. Ты защищаешь людей, ты борешься за них, ты ведёшь их за собой. Ты уже стал тем, кем должен стать. А имя — это всего лишь буквы на бумаге, но не всегда, конечно.

Я усмехнулся, а потом неожиданно даже для самого себя широко улыбнулся.

— Ты всегда такой мудрый, падре?

Он засмеялся, тихо, почти беззвучно, но я слышал, как в этом смехе звучит искренняя радость.

— Нет, — сказал он. — Просто я научился не бояться того, что не могу изменить. Ты важен для меня, Эрнесто, и я хочу, чтобы ты знал это, независимо от того, какое имя выберешь.

Я почувствовал, как в горле застрял ком. Я не знал, что сказать. Я просто сидел и смотрел на него, чувствуя, как внутри меня поднимаются какие-то новые, важные чувства. Может, это прощение, или принятие, а может, накопившаяся усталость и обида на весь мир, которая внезапно нашла выход.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я пока не знаю, какое имя я выберу. Но я знаю, что я хочу слушать тебя дальше, до конца. Расскажи мне ещё. О моей матери, о том, как ты жил и что делал, и о том, что ты хочешь, чтобы я сделал дальше. Я слушаю.

Падре смотрел на меня долго, и я видел, как его глаза наполнились светом, который я не замечал в них раньше. Он перекрестился, и я понял, что он готовится сказать самое важное, то, что хранил в себе все эти годы. Мы проговорили до самого утра, после чего я пошёл спать, но падре настоял, чтобы я перед сном позавтракал, а после сна меня ждал новый разговор и окончательное решение, кем мне быть и как поступать дальше.

Уже засыпая, я внезапно понял, что сейчас на кону стоит не только моя жизнь и судьба, а возможно, судьба всей страны в целом, ведь падре Антонио никогда не являлся простым человеком, а к концу жизни и подавно. Он управлял, дёргая за разные ниточки, столькими людьми, что мог один контролировать практически весь Юкатан, но не считал это нужным, а подчас и бессмысленным, ведь ложка дорога к обеду, а не для того, чтобы трескать ею по лбу нерадивых людей.

Я проснулся мгновенно, как и заснул, словно кто-то щёлкнул выключателем, и сознание просто вернулось в тело. Вот я только что закрыл глаза, всматриваясь в высокий потолок гостевой кельи, пытаясь уложить в голове услышанные откровения, а теперь уже лежу и смотрю, как по этому потолку неспешно бегает мелкая ящерица.

Неведомо, как она туда забралась, но теперь важно вышагивала по побелённому камню, то и дело хватая ртом мелких мошек, которых утреннее солнце щедро выманило из щелей. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня разливается странное спокойствие, будто эта ящерица являлась единственным существом в мире, которое знало, что ему делать, и не задавало себе лишних вопросов.

События прошедшей ночи и раннего утра мгновенно предстали перед моими глазами, как старая киноплёнка, которую прокручивают в ускоренном темпе. И от этого просмотра меня кинуло в жар. А когда я осознал, во что попал, меня бросило в озноб. Конечно, все, что я узнал — хорошие новости, и это произошло к лучшему, наверное. Но блин… как же так со мной всё получается? Такие выверты судьбы случаются, что сам себе диву даёшься.

Я прожил в этом теле уже десяток лет, привык к войне, к сельве, к индейцам, к тому, что я стал Барра-Юмом, Тенью Кукулькана. И вот теперь оказывается, что у меня есть отец. Настоящий! И этот отец — старый священник, который следил за мной всю жизнь. Голова до сих пор шла кругом от обилия информации.

Откинув сомнения, я потёр глаза обеими руками, крепко зажмурился и, раскрыв их, одним рывком сел на деревянном топчане, который здесь заменял кровать. Доски скрипнули подо мной, и я на мгновение замер, привыкая к тишине. В келье все стихло, и только редкие звуки за стенами монастыря нарушали спокойствие. Тихие голоса послушников, мерный звон колокола, да где-то очень далеко кричал, надрывая горло, петух. Здесь всё совсем не так, как в сельве, где я просыпался от криков обезьян или от грохота выстрелов. Здесь спокойно, почти мирно, и это спокойствие кажется мне непривычным и даже чужим.

Долго размышлять мне не пришлось, как только я начал плескаться водой из кувшина, умываясь после сна, в дверь кельи аккуратно постучали. Три коротких удара, так стучат люди, которые не хотят мешать, но должны передать что-то важное. Получив моё невнятное разрешение, дверь приоткрылась, и в неё заглянул пожилой монах. Увидев, что я уже проснулся, он сдержанно кивнул и коротко бросил.

— Падре ждёт вас к обеду, сеньор. Прошу следовать за мной.

Я кивнул, приняв приглашение. Часы я с собой не носил, а в келье их отродясь не имелось, так что, я понятия не имел, который час. Но желудок подсказывал, что уже давно пришло время есть. Я накинул рубаху, поправил пояс, на котором висели револьверы, и через пару минут вышел из кельи, направившись вслед за монахом.

Коридоры монастыря дышали прохладой и выглядели сумрачными, насквозь пропитанные запахом старого дерева, ладана и воска. Мы шли молча, и я смотрел по сторонам, отмечая, как здесь всё устроено по-другому, не так, как в моей бывшей асьенде Чоколь, и не так, как в Нью-Йорке, где я бывал раньше.

Здесь время текло иначе, подчиняясь ритмам колокольного звона и молитвам. Идя по коридорам монастыря, я думал о том, что меня ждёт за этим обедом. Падре хотел сказать мне ещё что-то важное, я чувствовал это. Потому что сказанное вчера показалось мне всего лишь прологом к более насущному. И, возможно,