Тень Кукулькана - Алексей Птица

— Потому что я не мог по-другому, а теперь ты готов.

— Да, теперь я готов ко всему.

Не таким я представлял себе разговор с падре, совсем не таким. Я думал, что он станет говорить о войне, о политике, о своём будущем. А он сообщил мне, что я его сын. Сказать, что я оказался шокирован подобным известием, значит, ничего не сказать. Такие откровения не часты в наше время, а уж если они касаются лично тебя, то и вовсе выбивают из равновесия. Вот так, сидишь в келье, слушаешь исповедь старого священника, и вдруг оказывается, что это не исповедь, а твоя собственная жизнь, которую тебе рассказывают так, будто ты посторонний.

«Вот и выпал скелет из семейного шкафа», — пронеслось у меня в голове. Кто бы мог подумать, что я сын священника⁈ И это в Мексике, в конце XIX века, в стране, где церковь и государство ведут свою вечную войну. Полный бред, тем не менее, оказавшийся настоящей правдой. И сейчас я сидел и слушал старого человека, который смотрел на меня с такой надеждой, что у меня внутри всё переворачивалось. Да угораздило же меня попасть в это тело и в это время! Страна, конечно, интересная: Кастовая война, индейцы, политика — всё, что душе угодно, но чтобы ещё и такие родственные тайны…

М-да. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как отчетливо пульсирует жилка на виске. В моей прошлой жизни, той, что осталась там, в России, в другой эпохе, ничего подобного не было. Там всё происходило намного проще: учёба, работа, обычные человеческие заботы и…война. А здесь опять война, смерть, погони, грязь, как человеческая, так и обычная, а теперь ещё и семейные тайны, которые тянутся десятилетиями. Я переваривал услышанное, не зная, что мне теперь делать с этой информацией. Но я хорошо понимал, что не могу просто взять и уйти, я должен выслушать падре до конца и понять, зачем он сказал мне это именно сейчас. И, возможно, простить.

Я поднял голову и посмотрел на падре. Он сидел неподвижно, его руки лежали на столе, и я видел, как они дрожат. Его глаза, старые и уставшие, смотрели на меня с той смесью надежды и страха, которую я уже научился распознавать.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой звучал глухо, но твёрже, чем я ожидал. — Ты сказал мне правду. Теперь скажи мне, что ты хочешь от меня? Ты хотел, чтобы я узнал правду. Я узнал. Что дальше?

Падре выдохнул, и я увидел, как его плечи чуть опустились, словно он сбросил с себя многолетний груз.

— Я хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть отец, который любит тебя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ты знал, что я всегда был рядом. И я хочу, чтобы ты продолжил свой путь, зная, что кто-то верит в тебя. Я не прошу тебя называть меня отцом. Я просто прошу тебя не забывать, что я был в твоей жизни.

Я молчал. Внутри меня что-то дрогнуло, не гнев, не боль, а странное, почти забытое чувство из прошлой жизни, которое я не мог назвать.

— Я не знаю, смогу ли я назвать тебя отцом, — сказал я наконец. — Но я знаю, что не уйду, не выслушав тебя до конца. Расскажи мне всё, что ты хотел сказать. Всё, что я должен знать о себе, о моей матери, о том, как ты жил и что делал. Расскажи мне, и я решу, что делать дальше.

Падре посмотрел на меня долгим взглядом, и его глаза, казалось, видели меня насквозь. Он перекрестился, и я увидел, как его губы шевелятся в короткой молитве. Потом он заговорил, и его голос звучал ровно, как вода, которая наконец нашла своё русло.

— Я расскажу тебе всё, сын. Слушай внимательно, и когда я закончу, ты будешь знать о своей жизни больше, чем я знал о своей, когда был в твоём возрасте.

Я кивнул, откинулся на спинку стула и приготовился слушать. Где-то за стенами монастыря слышался обычный шум вечерней Мериды, но здесь, в этой келье, время словно остановилось, прислушиваясь к тихим словам старого человека, что впервые в жизни исповедовался своему сыну. И эта исповедь шла из самого сердца.

Я смотрел на падре и чувствовал, как внутри меня просыпаются ощущения, которые я давно похоронил: не надежда, не вера, а просто готовность принять то, что происходит. Потому что это теперь моя жизнь, и я должен прожить её до конца, что бы мне ни открылось.

— Да, у меня голова кругом идёт, — сказал я, чувствуя, как слова вырываются сами собой. — И что теперь делать? Кто я теперь? Эрнесто де ла Барра или Эрнесто де Ланда?

Падре помедлил, и я видел, как его лицо, старое и уставшее, на мгновение стало серьёзным. Он внимательно смотрел на меня, словно взвешивал каждое слово, которое собирался произнести. Потом он заговорил, и в его голосе послышалась та особая мягкость, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то очень личном.

— А ты готов, сын мой, стать де Ланда?

Слово «сын мой» прозвучало несколько двусмысленно, в нём было и отеческое тепло, и напоминание о том, что мы только что узнали друг о друге. Я сидел и смотрел на него, чувствуя, как внутри меня кружится какая-то странная смесь злости, растерянности и любопытства.

— Я не знаю, — ответил я честно. — Я привык быть де ла Барра. Я привык думать, что моя жизнь принадлежит мне, что я сам её строю. А теперь ты говоришь мне, что у меня есть другое имя, другая семья, другое прошлое. Я не знаю, что с этим делать. Я пока даже не понимаю, что чувствовать.

Падре кивнул, и я увидел в его глазах понимание, такое глубокое, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Ты не обязан принимать это решение сейчас, — сказал он. — Ты можешь остаться де ла Барра для всего мира и де Ланда для меня, или наоборот. Это совсем не меняет того, что ты являешься моим сыном. И я всегда останусь рядом, даже если ты решишь отвернуться, правда, мне уже недолго осталось, но поверь мне, я сделаю даже за это время очень много для