Фантастика 2026-183 - Алла Железнова

— Хорошо, — шепчет она.

Мы возвращаемся к нашему «птичьему молоку». Белки уже стоят крутыми пиками. Я аккуратно смешиваю их с остальными ингредиентами. Получается воздушная, белая субстанция. Выкладываю её в форму.

— А теперь, — говорю я, потирая руки, — самая интересная часть.

— Какая? — Оля хлопает ресничками, заглядывая в форму.

Обмакиваю палец в её жидкое суфле и провожу по её губам:

— Пока десерт застывает, мы можем развлечься, — целую её сладкие губки.

— Надо в холодильник поставить, — шепчет она и быстро уносит десерт.

Вот и славненько.

Мы гасим лампы на кухне и поднимаемся в мою спальню. Пока идём, я размышляю.

Возвращать своё — это правильно. Это необходимо. Но вот такие моменты, тихие и простые, напоминают, ради чего вообще вся эта беготня с разломами, бандитами и карточными турнирами.

Ради того, чтобы это — этот дом, этот покой, эта рука в моей — было моим. Настоящим. И чтобы никто не мог это отнять.

Никогда.

Ресторан «Волна». г. Ялта

Анатолий Гаврилович Пересмешников сидит на веранде, столик у самой кромки воды. Под ногами — тёплые доски понтона, над головой — белоснежный тент, защищающий от полуденного зноя.

Перед ним на охлаждённой тарелке лежат устрицы. Не крымские, нет. Это сорт Белон, специально доставленные утром из Франции.

Он медленно, с наслаждением, сдавливает раковину в пальцах, слышит лёгкий хруст. Подносит её ко рту и всасывает прохладное, живое мясо.

Анатолий закрывает глаза на секунду, смакуя. Вкус — нежный, сладковатый, с оттенком ванили. Вот она, настоящая жизнь. Утончённая, дорогая, доступная лишь избранным. И он — один из этих избранных.

Шелест шагов, неуверенных, нервных, заставляет его открыть глаза. Он не поворачивает головы. Просто кладёт опустевшую раковину на блюдце, берёт льняную салфетку и аккуратно промокает уголки губ.

За его столиком, оглядываясь по сторонам, будто боясь, что его увидят с графом, садится Георгий Аркадьевич Морозов. Лицо у главврача серое, потное, несмотря на прохладу с моря. Его взгляд сразу же прилипает к тарелке с устрицами, к бутылке белого вина. В его глазах читается смесь голода и зависти.

Пересмешников игнорирует этот взгляд. Он берёт вилку, аккуратно поддевает следующую устрицу, отделяя моллюска от раковины. Действие отточенное, ритуальное.

Он не смотрит на Морозова, когда, наконец, говорит:

— Ну, что там?

Морозов вздрагивает, отрывает взгляд от еды. Он проглатывает, и его кадык судорожно прыгает.

— Анатолий Гаврилович… По агенту… Он не выходил на связь. Ни разу с момента внедрения.

Пересмешников не останавливается, подносит вилку ко рту. Текстура, вкус — совершенство. Он позволяет себе секунду тишины, прежде чем ответить. Пусть поволнуется.

— И? — произносит он, бросая быстрый взгляд на врача.

— Но из достоверных источников известно, — Морозов торопливо выдыхает, понижая голос до шёпота, — что в отряде Скорпионова появился новый боец. Здоровенный, силовой маг. Ранее он работал охранником в моей больнице. Все описания сходятся. Судя по всему, это и есть наш человек.

Пересмешников медленно кладёт вилку. Берёт бокал, делает небольшой глоток вина. Холодное, сухое, с нотами цитруса — идеально дополняет послевкусие устрицы.

— Судя по всему? — переспрашивает он с недовольством.

— Точно это он! — поспешно поправляется Морозов. — Просто… он осторожничает. Втирается в доверие. Граф Скорпионов — человек непредсказуемый. Это разумная тактика.

Анатолий Гаврилович смотрит куда-то вдаль, на линию горизонта, где море сливается с небом. В его голове быстро выстраивается логическая цепочка. Молчание может быть как признаком осторожности, так и признаком провала. Но верить приходится в лучшее. Альтернатива — признать, что их последняя тонкая надежда лопнула, как мыльный пузырь.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда ждём удачного момента, чтобы нанести удар. Пусть закрепляется. Становится правой рукой этого выскочки. А вы, Георгий Аркадьевич, — он впервые обращается к Морозову напрямую, и врач вытягивается в струнку, — продолжайте мониторить ситуацию через свои «достоверные источники». Как только агент даст о себе знать доложить мне немедленно. Ясно?

— Совершенно ясно, Анатолий Гаврилович.

— Прекрасно. А теперь извините, — Пересмешников снова берёт вилку и обращает внимание на следующую устрицу. — Вы отвлекаете меня.

Морозов краснеет, бормочет что-то невнятное, слегка кланяясь. Быстро удаляется, снова оглядываясь по сторонам.

Пересмешников не смотрит ему вслед. Он полностью поглощён процессом. Но в глубине его холодных глаз мелькает искра нетерпения.

Ожидание того момента, когда можно будет, наконец, раздавить зарвавшегося графёныша, убивает.

Но пока агент втирается в доверие, он будет наслаждаться устрицами и строить планы. Ибо терпение — не просто добродетель. Это оружие. И он владеет им в совершенстве.

* * *

В кузнечной мастерской пахнет так, будто кто-то поджёг старую покрышку. Воздух густой, тяжёлый, пропитанный запахом раскалённого металла. Я стою перед грубым деревянным столом, а Игнат, чьи руки напоминают сплетение дубовых корней, обожжённых и покрытых синеватыми татуировками-ожогами, смотрит на меня с тихим удовлетворением.

— Всё, ваше сиятельство, — хрипит он, кивнув на стол. — Как просили. Не лопнул, не пошёл трещинами.

На столе, на куске грубой кожи, лежат слитки. Их шесть. Аккуратненькие, почти прямоугольные, с чуть скруглёнными краями.

У них матово-глубокий отсвет, будто внутри каждого тлеет крошечное, тёплое солнце. Если провести пальцем по поверхности — она идеально гладкая, чуть бархатистая и… да, ощутимо тёплая.

Красота, одним словом. Эстетическое удовольствие. Не то что я там изощрялся в прошлый раз. Но дальше встаёт практический вопрос: а что, собственно, с ними делать?

Выковать себе новое оружие? Я не кузнец — тонкостей не знаю. В прошлой жизни максимум — гвоздь забить. Заколдовать в артефакт? Я не маг-артефактор, мои познания в магии сводятся к «ударить жалом» и «не дать ядру лопнуть».

Нанять кого-то? Рискованно. Артефактор говорил: металл, обработанный волей, привязывается к мастеру. Чужому он бесполезен, а то и опасен.

Значит, нужно экспериментировать самому. А для экспериментов… нужен особый подход. И особый «лаборант».

— Алексей! — кричу я в сторону открытой двери, где в солнечном прямоугольнике маячит громадная тень.

Цыпа стоит там, заложив руки за спину, и с туповатым любопытством разглядывает хлам, который валяется в углу. На мой зов он разворачивается и входит внутрь. Кузница вдруг начинает казаться тесной. Хоть новую строй, чтобы этому амбалу было где развернуться. Но об этом подумаю потом, а пока:

— Иди сюда, посмотри, — говорю