"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ремизов стоял, застёгивая пальто, и пальцы вдруг перестали слушаться.

— То есть человек, который вчера ночью умер в этом архиве, — сказал он, — был единственный магистр, обещавший хлопотать о моём возвращении.

— Один из двух, — сказала Милава Ратмировна. — Теперь остался один.

Она посмотрела на него.

— И вот поэтому, Андрей Ильич, вас сегодня и сняли.

— Пыжов был вежлив.

— Он и будет вежлив, — сказала Милава Ратмировна. — Он не ваш враг. Он просто человек, которому не нужны неприятности, а вы — неприятность в чистом виде: лицо заинтересованное, с договором, подписанным при участии покойного.

— Кто скажет?

— Пыжов.

— А кто ему подскажет?

Она посмотрела на него.

— Тайный советник Свиягин пишет в столицу по гильдейским делам с января, — сказала Милава Ратмировна. — Не по вашу душу. По земельным. Но всякий, кто пишет в столицу, охотно вставляет строчку и о постороннем.

Ремизов помолчал.

— Милава Ратмировна. Один вопрос, и мне важно, чтобы вы поняли, отчего я его задаю.

— Задавайте.

— У меня есть мотив.

Она не сразу ответила.

— Есть, — сказала она.

— Обратный, — сказал Ремизов. — Он был мне нужен живым. Но обратный мотив — это тоже мотив, и всякий следователь начнёт с меня.

— Начнёт.

— Тогда вы понимаете, что я вчера с шести вечера был дома один и что меня никто не видел.

— Вы ему это сказали?

— Первым же словом.

Милава Ратмировна долго на него смотрела.

— Другой бы соврал, — сказала она.

— Другой бы соврал и через неделю попался, — сказал Ремизов. — Милава Ратмировна, я вас попрошу об одном. Не помогайте мне.

— Что?

— Не помогайте мне, — повторил он. — С этой минуты и до конца дела. Вы служите в Гильдии, у них умер магистр, и если выяснится, что вы носили мне бумаги, вас разорвут первой.

Она надела перчатки — медленно, тщательно, застёгивая каждую пуговку.

— Андрей Ильич, — сказала она. — За полтора года вы дважды пробовали меня уберечь.

— Дважды?

— Летом, когда не взяли меня к Карлычу. И сейчас. — Она встала. — Я вам оба раза благодарна и оба раза сделаю по-своему.

Отстранение пришло в письменном виде на другое утро и было составлено безупречно.

«Ввиду наличия у начальника Сыскной управы города Стрежень договорных отношений с Гильдиею чародейных наук, дознание по обстоятельствам смерти магистра Ольхина Л. Д. изымается из ведения означенной управы и передаётся надворному советнику Пыжову В. Е. Управе надлежит оказывать содействие по требованию».

Кулага прочёл, положил бумагу на стол и сказал:

— «По требованию».

— Да.

— Стало быть, покуда не потребует — сидим.

— Стало быть, сидим.

Подьячий набил трубку и долго её раскуривал.

— Андрей Ильич, — сказал он наконец. — Я тридцать два года служу и за это время трижды видел, как у управы отбирают дело. И всякий раз мы садились и сидели.

— И что?

— И всякий раз потом оказывалось, что мы могли не сидеть, — сказал Кулага.

В тот же день Гринька переписал набело двенадцать листов.

Это были его собственные заметки по второму ярусу: чертёж коридора, счёт чистых полос на кромках полок, высоты, расстояния, положение стремянки, положение свечи, длина огарка.

Он переписал их в двух экземплярах.

Один отнёс Пыжову, как велено, — «по требованию содействия».

Второй положил Ремизову на стол и сказал, глядя в сторону:

— Я, ваше высокородие, черновики не выбрасываю. Я их в наставлении сам же и велел хранить, в разделе третьем.

— Ты это придумал утром?

— Ночью, — сказал Гринька.

Похороны магистра Ольхина были гильдейские, то есть почти беззвучные.

Ни речей, ни музыки; четверо в тёмном несли, полсотни в тёмном шли следом, и всё заняло сорок минут.

Ремизов стоял в стороне, за оградой, потому что внутрь его не позвали.

Рядом с ним, тоже за оградой, стоял магистр Забела.

— Вы почему здесь? — спросил Ремизов.

— Оттого же, отчего и вы, — сказал Забела. — Я в тот зал больше не хожу.

Он смотрел на процессию.

— Двадцать два года, — сказал он. — Мы с ним двадцать два года спорили обо всём. Он считал, что Гильдия должна отвечать перед казной, а я считал, что тогда нас съедят. Мы из-за этого дважды не разговаривали по полгода.

— А по моему делу?

— По вашему делу мы не спорили ни разу, — сказал магистр. — Это единственное, в чём мы сошлись сразу.

Он повернулся.

— Андрей Ильич. Проба будет.

Ремизов не сразу понял.

— Запрос ушёл в столицу за сутки до его смерти, — сказал Забела. — Ответ пришёл вчера. Разрешено. Трое чародеев первой ступени, одна ночь, расход шестьдесят рублей.

— Когда?

— Когда прибудут чародеи. Полагаю, в феврале.

Ремизов стоял, глядя на ограду.

— Отменить это можно?

— Уже нельзя, — сказал Забела. — Разрешение столичное, а запрос покойника. Отменить запрос покойника — это надо объяснять, зачем.

Он застегнул пальто.

— Он это знал, — сказал магистр. — Оттого и послал за сутки. Он всегда так делал: сперва отправлял бумагу, потом объявлял в зале. Говорил: с бумагой спорить труднее, чем с человеком.

Пыжов работал добросовестно и шёл ровно туда, куда шли все.

Он взялся за раскол.

Через неделю в Гильдии допросили одиннадцать человек, включая четверых магистров, и вопросы были все об одном: кто с кем, кто против кого, кому мешал Лавр Демьянович Ольхин.

Ремизов узнавал об этом не от Пыжова.

Он узнавал от Сазонова, к которому Пыжов брал городовых на выезды; от Штофа, которого вызывали для разъяснений; от Гриньки, которого столичный полюбил и охотно расспрашивал о погоде и о городе.

— Он вчера спрашивал, часто ли вы бываете в архиве, — сказал писец.

— Что ты ответил?

— Правду, — сказал Гринька. — Двадцать три раза за полтора года, из них восемнадцать при мне.

— Так и сказал?

— Так и сказал. Я числа помню.

Ремизов посмотрел на него.

— Гринька, ты понимаешь, что ты только что сделал?