"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Кончилось? — спросил старик.

— Кончилось. Сто девятнадцать.

— Пятьдесят четыре года назад было девятьсот сорок за четыре года, — сказал Тимофей Карлович. — Я их считал.

Он подвинулся, и Ремизов сел.

— Двадцать два колодца, — сказал старик. — Все нашли?

— Двадцать. Два не нашли, они под постройками.

— Под какими?

— Один под лабазом, другой под насыпью конки.

Старик кивнул.

— Значит, до них не докопаются, — сказал он. — Значит, всё.

Они помолчали.

— У нас в нижней стороне теперь три бочки с кипячёной водой на постоянно, — сказал Ремизов. — Городская управа взяла на смету, наместник продавил.

Он услышал себя на слове «у нас» и остановился.

Старик посмотрел на него.

— Давно вы здесь? — спросил он.

— Девять месяцев.

— Рано, — сказал Тимофей Карлович. — У меня это на четвёртом году вышло.

— Я хочу вас спросить, — сказал Ремизов. — Не об обряде. О себе.

— Тогда спрашивайте.

— Я подписал с Гильдией договор. Пять лет службы, потом они хлопочут о государевом соизволении. Что вы об этом думаете?

Старик долго молчал.

— Мне обещали год, — сказал он.

— Сколько вы прожили?

— Здесь? Пятьдесят четыре.

— Я про то, сколько вы ждали.

Тимофей Карлович усмехнулся — коротко, без всякой горечи, что было хуже горечи.

— Одиннадцать лет я ждал, — сказал он. — Потом одиннадцать лет добивался. Потом перестал.

— Почему перестали?

Он повернул голову.

Глаза у него были светлые, спокойные и очень старые.

— Ты не вернёшься, — сказал он. — Там тебя нет.

Ремизов сидел неподвижно.

— Что это значит?

— Это значит то, что я сказал, — ответил старик. — Больше я об этом говорить не могу, и ты знаешь почему.

— Вы сказали не об обряде. Вы сказали обо мне.

— О тебе, — согласился Тимофей Карлович. — О тебе я говорить могу.

Ремизов встал и прошёлся по дорожке.

Он думал очень быстро и очень отчётливо, как думал в котловане, в архиве и в подвале управы.

Перед ним сидел человек, который сорок три года прожил в казённом доме за счёт двенадцати рублей в год. Который не мог сказать о себе ни слова. Который перестал добиваться в тридцать лет от роду и с тех пор сидел в саду и велел кипятить воду.

Такой человек скажет «ты не вернёшься» не потому, что знает.

Он скажет это потому, что не вернулся сам.

— Тимофей Карлович, — мягко сказал Ремизов. — Вам обещали год, а вышло пятьдесят четыре. Я понимаю, откуда эти слова.

Старик посмотрел на него.

И вот тогда в его лице появилось то, чего Ремизов не видел за все три встречи, — что-то живое, быстрое и очень похожее на жалость.

— Понимаешь, — сказал он. — Хорошо.

Он опустил глаза на свои руки.

— Так и надо, — сказал он. — Понимай так. Так легче.

Ремизов уже прощался, когда старик остановил его.

— Один вопрос, — сказал Тимофей Карлович. — Он не про обряд, я проверял. Я его сорок три года никому не задавал, потому что некому было.

— Спрашивайте.

— Когда они с тобой торговались — про здоровье спрашивали?

Ремизов остановился на дорожке.

— Спрашивали, — сказал он.

— Что именно?

— Болел ли я. Быстро ли заживают раны.

Старик кивнул — медленно, один раз.

— А ты болел? — спросил он.

— Нет.

— За девять месяцев ни разу?

— Ни разу, — сказал Ремизов. — Я в ноябре был под льдом, а в июле пил из заражённого колодца.

Тимофей Карлович закрыл книгу, которую так и не открывал.

— Иди, — сказал он. — Приезжай ещё. Я тут всегда.

Ремизов дошёл до калитки и обернулся.

Старик сидел на скамейке, прямой и очень худой, положив руки на книгу, и смотрел не на него, а куда-то мимо, в конец сада.

— Тимофей Карлович!

— Ну?

— Зачем вы спросили про здоровье?

Старик не ответил.

Он поднял левую руку — ту, на которой шёл тонкий белый шрам, замкнутый в кольцо, — и подержал её на весу, показывая.

Потом опустил.

Ремизов ехал обратно через рощу и всю дорогу думал не о том, о чём собирался.

Он собирался думать о договоре, о пяти годах, о том, что старик сломан и что верить сломанному нельзя.

А думал он о жесте.

Старик поднял руку и показал шрам — то есть показал зарок. И это был единственный ответ, который он мог дать: не «я не скажу», а «мне нельзя об этом».

Значит, вопрос про здоровье был про обряд.

Значит, Гильдия спрашивала о его теле не для расчёта пошлины и не из вежливости.

Ремизов сидел в бричке, глядя на пыльную дорогу, и складывал то, что у него было. Магистр, записавший на полях: болел ли, быстро ли заживают. Штоф, который третий раз за год говорит «я это записываю». Княгиня Одинец с её тетрадкой. Девятнадцать листов чернового расчёта, где слово «якорь» стоит рядом со словами «сторона обратная».

«Сторона исходная — определяется по носителю».

«Сторона обратная — определяется по якорю».

Он повторил это про себя дважды.

Носитель — понятно. Носитель — это он.

А якорь — что-то другое. Что-то, что находится на той стороне и держит.

Ремизов остановил бричку у поворота, достал книжку и записал на чистой странице одну строку — ту, которую собирался проверить первой, как только вернётся в Стрежень.

«Спросить у Гильдии письменно: определяется ли якорь по телу».

Он посмотрел на неё.

Потом вычеркнул слово «Гильдии» и написал сверху: «у Штофа».

За ним приехали в шестом часу утра, и приехали из Гильдии.

Ремизов, открывая дверь, успел подумать, что за полтора года его будили трижды и всякий раз это оказывалось началом чего-то длинного.

На площадке стояла Милава Ратмировна.

Она была без шляпы, в шубе поверх домашнего, и это Ремизов заметил раньше, чем услышал первое слово.

— Магистр Ольхин, — сказала она. — Умер. В архиве.

Дом Гильдии на Соборной был освещён весь, до последнего окна, чего