Василий Сахаров - Казачий край

  - Понятно, - кивнул я, - анархисты. Чем занимаются?

  - Поселян пристанционных грабят, пьют и в воздух постреливают. Командиров не видать.

  - Пулеметы?

  - Ни одного не заметили.

  - Отлично. Отдыхайте с обозом до вечера, а свою сотню позже догоните.

  - Есть! - урядник козырнул, схватил своего конька за повод и направился в расположение интендантов.

  Повернувшись к навесу, под которым вместе со мной полуденную степную жару пережидали командиры полков, 1-го есаул Зеленин, и 2-го, недавно прикомандированный донской полковник Шахов, я скомандовал:

  - Господа, по коням! Атакуем станцию Тингута сходу, пока анархисты не опомнились и от Царицына подкрепления не вызвали.

  Командиры конных полков вышли на пекло, скорым шагом направились к своим частям и вскоре послышались команды сотников:

  - Седлай!

  Лагерь остановившихся на дневку полков, в мгновение ока преобразился, казаки забегали, заржали лошади, стуки металла о металл, воины пристегивают шашки и проверяют винтовки. Проходит несколько минут и почти две тысячи конников, оставив позади себя обоз, строясь в колонны, широким аллюром выдвигаются к Тингуте, последней крупной железнодорожной станции перед городом Царицын.

  Наступление на красных началось три дня назад, шестого июня, и что характерно, нашего натиска на один из основных волжских городов, противник не ждал. Привыкли большевики, что мы в обороне сидим, и только удары отбиваем. Нам это на руку, а потому, наши войска под командованием Константина Константиновича Мамантова, оставив для прикрытия границы в Усть-Медведицком округе и станции Морозовской половину 2-го Донского корпуса, перебрались в Сальский округ и от станции Ремонтная начали движение на восток.

  В первые пару дней, сопротивления мы практически не встречали. Вражеские отряды или дезертировали или сдавались в плен, так что Котельниково, Жуково, Абганерово и Громославскую заняли без боя и потерь. Однако вчера, верстах в двадцати от Тингуты, на одном из полустанков, всю нашу силищу, три бронепоезда, шесть тысяч конницы, четыре тысячи регулярной пехоты и шесть тысяч "исправленцев", остановил один только небольшой вражеский отряд в четыре сотни штыков при трех пулеметах и одном орудии. Большевиков мы растоптали, конечно, и даже потерь не было. Бронепоезда все сделали за нас, сравняли полустанок с землей, но краснюки, оказавшиеся Луганским коммунистическим отрядом из остатков 5-й Украинской армии, успели повредить железнодорожные пути, и на их восстановление, наши рабочие ремонтные бригады должны были потратить не менее суток.

  Мамантов отдал коннице моей бригады приказ разгрузиться и совершить скорый марш в сторону Царицына. Задача - захватить станцию Тингута. Командование отдало приказ мне, я донес его командирам полков, и вот, ночным маршем, пройдя вдоль железнодорожной ветки, к полудню, мои конники оказались невдалеке от Тингуты.

  До станции три с лишним версты, прошли и не заметили. Полки на ходу перестроились в сотенные шеренги, сжались в лаву, и заблистали на жарком летнем солнышке клинки острых казачьих шашек.

  - А-а-а-а! Бе-е-е-й! - разнеслось над степью, и конница влетела в Тингуту, где мы уже ясно различали вражеский эшелон с размалеванными красной краской вагонами и черным флагом с черепом и костями над новеньким паровозом.

  Анархисты разбегались кто куда, но деться им было некуда, население пристанционного поселка, которое они только что грабили, прятать их не желало, а со станции не убежишь, вокруг степь и несколько балок, которые в любом случае, после взятия станции будут прочесаны. Вот, бежит один вражеский боец, в руках кривая старинная сабля, не иначе, как турецкая, на широком поясе вязанка ручных гранат, а одет в восточный полосатый халат, какой туркмены носят. Дурачина, куда же ты? На скаку рубаю его по шее, и конь выносит меня на перрон станции.

  В этот миг, открывается дверь стоящего напротив анархистского вагона и мне в лицо смотрит пулемет "максим", который уже готов к бою, а пулеметчик, средних лет мужичок в рваном матросском тельнике и бескозырке набекрень, вот-вот начнет стрелять. Вся жизнь пролетает перед глазами, а мысль в голове одна: "Черт! Как глупо". Честно скажу, растерялся немного, но моя охрана, самые ловкие казаки из донцов и "кавкаев", не дремлет, несколько одновременных выстрелов с седла, и мой несостоявшийся убийца падает лицом на свой пулемет. Меня от таких дел, даже в холодный пот бросило, но волнения я не показываю и, повернувшись к казакам, громко и отчетливо говорю:

  - Благодарю за службу!

  Ответ нестройный, но радостный и бодрый, а старший над моими охранниками, седоусый казачина Степан Непейвода, сказал:

  - Я думав, шо все, пропалы мы, усих сейчас с пулымьета пэрэрижуть, а рука сама стрельнула.

  - Знать, бог за нас казаки, - добавляю я, осматриваюсь вокруг, вижу, что бой окончен, и отправляюсь на площадь, куда сгоняют пленных анархистов.

  С коня разглядываю уцелевших врагов, нестройную кучку человек в полста, одетых кто и во что горазд. Ни дать и ни взять, сброд и накипь рода человеческого, дерьмо, всплывшее из самых глубин империи.

  - Кто командир? - чуть приподнявшись на стременах, окликаю я пленников.

  В ответ тишина, и вперед выметается один из молодых казаков, который с коня стегает анархистов нагайкой и приговаривает:

  - Отвечать господину полковнику, сучье племя. Кто старший?

  Закрываясь от мощных ударов, которые рассекают фраки, пиджаки, мундиры и халаты, пленники падают наземь и из своей массы выталкивают двоих человек. Один, мощный скуластый детина с гладко выбритой головой, одетый в цветастые запорожские шаровары и кожанку на голое тело. Другой, интеллигентный и высокий гражданин в пиджаке и помятой пыльной шляпе.

  - Вы командиры этой банды? - кивок на толпу пленников.

  - Мы анархисты, - проникновенным и очень доверительным голоском вещает интеллигентный гражданин, и командование людьми мы рассматриваем как покушение на свободу личности. У нас все решает общий сход, а командиров нет, не признаем мы такого.

  - Ясно, сам-то кто?

  - Бывший акцизный чиновник Харьковской управы, Иосиф Израилевич Губерман.

  - А второй? - я посмотрел на скуластого здоровяка в шароварах, который только угрюмо молчал и сопел как бычок.

  - Тарас Загорулько, из тех, кто в живых остался, самый авторитетный человек в отряде.

  - Как ваш отряд назывался?

  - По разному, - равнодушно и устало пожал плечами бывший акцизный чиновник, - на прошлой неделе "Ярость", позавчера "Смерть белым гадам!", а сегодня общим собранием в "Волю" переименовали.